Женщина и война: система женских образов в военной прозе Виктора Астафьева

Образ женщины и войны и женщины на войне в творчестве Виктора Петровича Астафьева занимает свою особенную нишу. Обращаясь к собственному фронтовому опыту и опыту своих боевых товарищей, писатель на протяжении всего своего художественного пути развивал систему женских образов, в том числе в антураже войны. Однако не только женщина во фронтовой действительности интересует Астафьева как художника – женщина – тыловая труженица, женщина – мать, проводившая сына на фронт, и, наконец, как страшное, но типичное следствие войны: женщина – вдова. Проза Астафьева антропоцентрична, и женские портреты, либо дополнявшие мужские, либо играющие самостоятельную роль, неизбежно должны были в ней возникнуть.

И вот, наряду с тем, что писатель считает истинным женским предназначением – давать жизнь, на страницах его произведений начинают появляться женщины – военнослужащие. Нет, они не написаны красками доминирования в сравнении с гражданскими, скорее автор сочувствует их доле, ведь у Астафьева эти девушки лишены возможности воплощения счастья материнства, в котором и проявляется женская сила. А женщина, утверждает писатель, сильна: «И уразумел тогда мальчик: женщина есть всего сильнее на свете, сильнее даже всех докторов и фельдшеров. Те учатся по книжкам несколько зим, а она тысячи лет создает жизнь и исцеляет людей своею добротой»¹. Как естественно у Астафьева женское дарование жизни, также противоестественно пребывание женщины на войне: «Разве этот ад для женщин? Как же изменится мир и человек, если женщина приучится к войне, к крови, к смерти. Создательница жизни, женщина не должна участвовать в избиении и уничтожении того, ради чего Господь создал Царство Небесное...»². Отметим важное: женщина на войне у Астафьева - это не развенчание сложившегося «архетипа матери», это одна из вынужденных её ипостасей.

Как рядовой фронтовик, Виктор Петрович мало встречал на передовой военных женского пола, хотя нельзя сказать, что Красная Армия была бедна на женские кадры. По словам Н.В. Барсуковой: «До сих пор нет единой оценки численности женщин, служивших в вооруженных силах в годы Великой Отечественной войны. По данным Главного Организационно мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации всего было призвано на военную службу 490 235 женщин»³. Цифра значительная, и РККА в плане феминизации ратного труда продвинулись значительнее, как противников, так союзников по Антигитлеровской коалиции.

Четыре девушки в шинелях и буденовках (медперсонал э-г 1350). Фонд КККМ.

М.Ю. Милованова указывает, что: «Мобилизация женщин началась 23 июня 1941 г. при активном участии местных партийных и комсомольских организаций, и соответственно первоочередному призыву подлежали те, кто состоял в партии и комсомоле. Женщин, прошедших медицинскую комиссию, в возрасте от 19 до 30 лет направляли в воинские части и учреждения, от 30 до 45 лет в тыловые службы»⁴. По мере роста потерь в вооружённых силах, приток женщин в фронтовые и тыловые части увеличивался. После катастрофического для Красной Армии 1941 г., а также первой половины 1942 г., когда войскам вермахта удалось выйти к Волге и Кавказу, привлечение девушек к военной службе стало ещё более заметным. Например, постановлением Главного Комитета Обороны (ГКО) от 25 марта 1942 г. было мобилизовано 100 тыс. женщин в части противовоздушной обороны (ПВО). А всего в частях ПВО к концу 1944 г. служило около 180 тыс. женщин, что позволило высвободить до 300 тыс. мужчин для отправки на фронт. И эти цифры ещё не учитывают женский состав партизанских отрядов. Движимые чувством патриотизма, желанием защитить Родину, но за редким исключением мало себе представляющие реалии войны, советские девушки проявили себя во многих военных специальностях: от радисток до лётчиц.

При этом, служба женщин в рядах РККА, зачастую в условиях, далёких от армейского комфорта и в окружении значительного мужского контингента, создавали свои трудности: от неприкрытого мужского шовинизма и внеуставных отношений до повседневных проблем личной гигиены. «Если мужчину война захватывала как действие, то женщина чувствовала и переносила её иначе в силу своей женской психологии: бомбёжка, смерть, страдание – для неё не вся война. Женщина сильнее ощущала, опять- таки, в силу своих психологических и физических особенностей, перегрузки войны – физические и моральные, она труднее переносила «мужской» быт войны»⁵, - пишет С.А. Алексиевич.

Не случайно и у Астафьева находим целые эпизоды непростой женской доли на войне: «Терпи, девка, терпи, слушай, как поганец, какой-ни будь сопляк, бабу в натуральном виде не зревший, который, быть может, завтра будет хвататься за ноги, за юбку, крича: «Сестрица! Сестрица!..» — орёт сейчас во всю не чищеную пасть: «На позицию — девушка, а с позиции — мать...»⁶. Да, писатель беспощаден в демонстрации того, что ожидало девушек на передовой. Здесь нет места ни высоким лозунговым словам о долге, ни каким – либо романтическим всполохам в отношениях между мужчиной и женщиной. Не без гадливости Астафьев рассказывает фрагмент жизни одной из санитарок – Фаины (Файки) в романе «Прокляты и убиты»: «Очнулась Фая от страшной, раскаленным железом пронзившей ее боли. По-собачьи рычащий мужчина возился на ней. Она подумала, что это тот самый пожилой командир, который работал над картой в углу блиндажа, при свете коптилки, и на вопрос: «Можно мне?..» — кивнул головой: «Можно». «Да я же грязная, товарищ командир, не знаю вашего звания, — взмолилась Фая, — у меня плохо там... потом, пожалуйста, потом...»⁷. А что ждало женщину – военнослужащую при попадании в плен к оккупантам? В «Проклятых и убитых» есть эпизод, когда немецкий ефрейтор берёт в плен советских санитарок: «Он пригласил девушек с собой. Думая, что над ними сотворят надругательство и убьют, девушки покорно шли за ним и старались не плакать. Два его санитара-жеребца гоготали: «Эй, ефрейтор! Отдай этих комсомолок нам, мы будем тщательно изучать с ними труды наших знаменитых земляков — Карла Маркса и Фридриха Энгельса...»⁸.

Большакова Н.П. медсестра командир сан. взвода батальона 1244 стрелкового полка 374 стрелковой дивизии. 1942-1944 гг. Фонд КККМ.

Увы, то пренебрежительное отношение к женщинам – фронтовичкам, существовавшее в окопах, не оставляло их в тылу и в госпиталях. Здесь уместен фрагмент у Астафьева в тех же «Проклятых и убитых»: «Сунули её в коридор, за старинную этажерку с ширмой, на шелке которой нарисованы китайские мамзели с зонтиками, камыши и взлетающие птицы. Топот, гогот, срам за этажеркой. — «A-а, пэпэжэ! A-а, проблядь!.. A-а, офицерская подстилка!»⁹. Но всегда ли писатель был столь откровенен и суров в описании женских испытаний на войне? На зоре становления мастерства, и, разумеется, в условиях цензурного бдения, он создавал вещи, в которых пребывание женщины на фронте были ещё вполне объяснимым и уместным явлением. Например, в рассказе «Индия» Астафьев говорит: «Война была большая, долгая и кровопролитная. Много людей требовалось на фронт, и через год после начала войны мобилизована была на позиции и Саша»¹⁰. Но, когда автор описывает гибель героини рассказа, то не изменяет себе, вкладывая в уста солдата, нашедшего раненую Сашу, следующие размышления: «Закончив перевязку, запасливый старый солдат влил из своей фляжки глоток водки в жарко и прерывисто дышащий рот девушки и отвернулся на секунду, вытирая снег рукавицею с волосатого лица. — Таких-то вот... Таких-то зачем же?..»¹¹.

Коростелева А.А. связистка младший сержант. 5 мая 1943г. Фонд КККМ.

Однако Астафьев не ограничивается передовой. Пожалуй, наиболее разработанная им тема - это тема советского госпиталя и девушек – медиков. По некоторым данным, всего за годы войны было госпитализировано 22 326 905 солдат и офицеров Вооружённых сил, органам советского здравоохранения удалось вернуть в строй 76,9% раненых и больных солдат и офицеров Красной Армии¹². И в этом, в том числе, заслуга женщин – медиков. У Виктора Петровича на протяжении всей его творческой эволюции, прослеживается некий благодарный пафос к девушкам в медицинских халатах: «…Ты знаешь, — после долгого молчания нарушила завораживающую тишину Люба, — госпитальным сестричкам, няням надо бы посередь России поставить памятник из золота, не только за то, что они лечили, грязь, гной и вшей с вас обирали, но и за то ещё, что помогли вам мужчинами стать...»¹³. Но это он написал в 1990-х годах, а вот фрагмент из его раннего, но нелюбимого детища – романа «Тают снега», в котором тоже отыскивается щепотка благородного пафоса с признанием тяжёлого труда девушек - медсестёр: «Тасю приняли санитаркой. Должность самая тяжёлая, беспокойная. Никто за войну не получил столько благодарностей и матюков, сколько их получили санитарки да сёстры»¹⁴.

Такое признание видится наиболее откровенным, особенно в свете появления идеалистически выписанного образа медсестры Лиды в повести «Звездопад». «Слабее (впрочем, это не то слово), анемичнее других у вас Лида в «Звездопаде»¹⁵, - писал Астафьеву А.Н. Макаров.

Однако эта «анемичность» постепенно пропадает у Астафьева, уступая место более цельным женским персонажам в период позднего творчества, но, как и Лида в «Звездопаде», девушки – санитарки из «Весёлого солдата» преисполнены заботы и чуть ли не материнского сострадания к своим подопечным: «И вот конец нашего пути! «Наши» девочки, стыдливо натянув на колени юбчонки, сидят с нами на траве и печально смотрят на нас. Сколько они уж проводили таких вот, как мы, подбитых орлов на излечение и на небеса, и еще проводят, а вот по притчеватости и доброте русского бабьего характера привязываются к «своим мальчикам», присыхают, будто к родным»¹⁶. Параллельно с темой девушек – санитарок писатель развивал систему образов работниц почтово – сортировочных пунктов, личный состав которых традиционно состоял преимущественно из женщин. Для самого Астафьева служба на одном из таких пунктов стала судьбоносной – будучи почтальоном с июля по октябрь 1945 г.¹⁷, он познакомился со своей будущей женой Марией Семёновной Корякиной. Оттого в его произведениях девушки – военнослужащие с почтовых пунктов выглядят убедительнее других. Здесь и ветряная молодость, и завязь первых чувств в рассказе «Бери да помни», здесь и уже менее целомудренное, переполненное сексуальными аллюзиями повествование в повестях «Обертон» и «Так хочется жить».

Картина женских образов в прозе Астафьева была бы не полной без изображения солдатской матери. Примечательно, что в картине мира писателя солдатская мать имеет значение силы, которой необходимо по своей природе противостоять стихии войны: «...Матери, матери! Зачем вы покорились дикой человеческой памяти и примирились с насилием и смертью? Ведь больше всех, мужественнее всех страдаете вы в своём первобытном одиночестве, в своей священной, звериной тоске по детям»¹⁸. Мать солдата в восприятии автора всегда антипод войне, даже если это мать предателя. В одном из своих самых пронзительных рассказов о войне - «Солдат и мать» он описывается именно такой случай. Здесь даже в этой, отвергнутой всем селом женщине, главный герой находит в первую очередь, материнское горе: «-А моё дите мне весь свет застило. Чуть чего бывало нашкодит, я его, как курица-парунья, под крылышко. Школу бросил — под крыло, пить взялся — обратно туда же. Девушку-невесту изобидел — шито-крыто сделала, и всё это мне шалостями ребячьими представлялось. Только уж, когда он товарищей в черные дни спокинул, когда чужеземцу в услужение нанялся, я очнулась и вижу: ничего-то он не любит — ни родную деревню, ни мать...¹⁹

Безусловно, страдания женщины – матери в астафьевской прозе имеют, подчас, назидательный характер, это ещё один механизм изобличения войны, который писатель открыл для себя ещё в период становления своего творчества. В едином ряду с образом солдатской матери справедливо будет поставить образ солдатской вдовы.

Куличихина-Гребенюк Вера Петровна (слева) медсестра госпиталя №985. 1941г. Фонд КККМ.

Художественный инструментарий прозаика в этом плане также значителен. В качестве наглядности стоит привести рассказ из творческого отрезка 1950-1960- гг. «Тревожный сон». Уже в этом рассказе писатель достигает апогея в демонстрации нереализованности женского счастья – счастья на благополучную семейную жизнь, одиночество – как результат прошедшей войны, а финал рассказа, хоть и обнадёживает на новую жизнь главной героини, простившейся с прошлым, звучит особенно проникновенно: «И всю эту ночь в пустом доме над речкой Лысманихой тихо, словно боясь помешать весне в её великих делах и таинствах, плакала женщина. Она прощалась с мужем. Прощалась двадцать лет спустя после его смерти»²⁰.

В период своего позднего творчества писатель находит краски для создания ещё одного женского образа в контексте войны: женщины – жертвы. Возможно, одним из первых в отечественной художественной литературе он заговорил об участи женщин, угнанных оккупантами в рабство, и их восприятии в обществе после возвращения. Пожалуй, здесь показателен образ девушки с именем Изабелла в повести «Обертон». На примере этой девушки Астафьев пытается рассказать историю людей, оказавшихся в оккупации, а затем получившие общественное порицание за это от соотечественников: «…Изабелла же демонстрировала безобразие своё, совершенное над нею унижение. Уже на наших контрольных пунктах, борясь со вшивостью, обкорнали всех невольниц, «из оттуда» возвращающихся, мстили им за то, что они служили врагу, развлекали в бардаках и казармах гитлеровских молодцов…»²¹. Этот и другие женские образы у Астафьева формируют главный в его военной прозе естественный посыл: война, хоть и свойственна человеческой природе – абсолютно не имеет права на какое – либо позитивное толкование и, тем более, повторение. Не случайно главный герой в «Обертоне», узнав о гибели Изабеллы, произносит то, что писатель – фронтовик говорил не только с книжных страниц: «...За чьи же это грехи тебе такие муки? Разве для этого предназначено было тебе родиться, выжить? Люди! Люди! Разве мало вам того моря крови, того моря слёз, что мы пролили за войну?»²².

О.В. Макаренко медсестра эвакогоспиталя №1350 (фрагмент групповой фотографии). ноябрь 1941 - 1942 г. Фонд КККМ.

Автор: Ромашков Ю.В. Научный сотрудник Национального центра В.П. Астафьева.

Литература:

1. Астафьев В.П. «Ода русскому огороду». Собрание сочинений в 15 т. Т. 8. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С. 46.

2. Астафьев В.П. «Прокляты и убиты». Собрание сочинений в 15 т. Т. 10. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С.677.

3. Барсукова Н.В. Советские женщины на защите страны в годы Великой Отечественной войны. // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2017 г. [Электронный ресурс]. URL: https://cyberleninka.ru

4. Милованова М.С. Победили вместе: советские женщины в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. // Гуманитарий Юга России. 2025 г. С. 187. [Электронный ресурс]. URL: https://cyberleninka.ru

5. Алексиевич С.А. У войны не женское лицо…Документальная проза. Москва. 1988 г. С. 10-11.

6. Астафьев В.П. «Прокляты и убиты». Собрание сочинений в 15 т. Т. 10. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С.605.

7. Там же. С. 604.

8. Там же. С. 677.

9. Там же. С. 603.

10. Астафьев В.П. «Прокляты и убиты». Собрание сочинений в 15 т. Т. 3. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С.336.

11. Там же. С. 340.

12. Роль медиков в Великой Отечественной войне. Учебно – методическое пособие. Москва. 2025 г. С. 83.

13. Астафьев В.П. «Обертон». Собрание сочинений в 15 т. Т. 11. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С.228.

14. Астафьев В.П. «Тают снега». Собрание сочинений в 15 т. Т. 1. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С 340.

15. Астафьев В.П. Макаров А.Н. Твердь и посох. Переписка 1962 – 1967 гг.Иркутск.2005 г. С. 25.

16. Астафьев В.П. «Весёлый солдат». Собрание сочинений в 15 т. Т.13. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С.29.

17. КККМ. ОФ. 12665-2. Л. 4. Военный билет В.П. Астафьева.

18. Астафьев В.П. «Пастух и пастушка». Собрание сочинений в 15 т. Т.3. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С.99.

19. Астафьев В.П. «Солдат и мать». Собрание сочинений в 15 т. Т. 1. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С.185.

20. Астафьев В.П. «Тревожный сон». Собрание сочинений в 15 т. Т. 3. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С.304.

21. Астафьев В.П. «Обертон». Собрание сочинений в 15 т. Т.11. Красноярск. ПИК «Офсет». 1998 г. С.254.

22. Там же. С. 266.