Зайти в тупик: причины и подробности возвращения Виктора Астафьева в Сибирь

Жизнь и творчество Виктора Астафьева неразрывно связаны с его малой родиной. Самые искренние страницы «Последнего поклона», «Оды русскому огороду» и «затесей» проникнуты любовью к родному селу писателя Овсянке и его жителям. «Любил я и люблю, – пишет Виктор Петрович накануне своего пятидесятилетия, – родных моих гробовозов (я уж по старинке буду называть земляков своих – привычней как-то, хотя и корябает ухо) – гулеванов, зубоскалов, посказителей и драчунов, которые и в работе вели себя, как в драке, всё с налёту делали, рывком, махом, и ещё пели очень здорово, пели и плакали – это уж непременно: сентиментальный в гулянке народ»[1]. Вместе с тем сколько боли и гнева, обращённых к городским и деревенским обитателям приенисейских просторов, разлито по статьям и интервью: «Нет, злым я не был никогда. Даже в худшую пору своей жизни. Но и добреньким быть уже не могу. Надоело писать про цветочки, надоело птичек воспевать. До того довоспевался, что ни коростеля, ни жаворонка, ни перепёлки… Всех поотравили. Вороны да сороки остались…»[2]. Как видим, сыновьи чувства к Сибири, вдали от которой он прожил половину жизни, выражались по-разному. Но все эти годы он не переставая думал о ней и мечтал о возвращении.

Переезд из Вологды в Красноярск в 1980 году стал не только эпизодом частной жизни Астафьева и не только важным событием для литературного сообщества этих городов, но и фактом истории Красноярского края вообще. Человек, которому исполнилось уже 56 лет, привыкший к определённому уровню комфорта, отринул упорядоченную жизнь, был готов пожертвовать семьёй и решился переселиться не в Москву или Ленинград, как подобало бы успешному писателю и лауреату Государственных премий РСФСР и СССР, а за четыре тысячи километров – в Красноярск, в Сибирь! Чтобы отважиться на такое, нужно иметь серьёзные причины.

Чем же был для него родной край и как созревало решение вернуться?

Мария выросла в бедной, но большой и сплочённой семье, поэтому молодожёны смогли найти приют под родительским кровом. У Семёна Агафоновича и Пелагии Андреевны Корякиных было девять детей, двоих из которых – сыновей Анатолия и Валериана – забрала война, ещё четверо – Сергей, Мария, Калерия и Азарий – стали её участниками, хотя последний, по воспоминаниям Марии Семёновны, был призван, но, демобилизованный по болезни, до фронта не доехал.

Мария выросла в бедной, но большой и сплочённой семье, поэтому молодожёны смогли найти приют под родительским кровом. У Семёна Агафоновича и Пелагии Андреевны Корякиных было девять детей, двоих из которых – сыновей Анатолия и Валериана – забрала война, ещё четверо – Сергей, Мария, Калерия и Азарий – стали её участниками, хотя последний, по воспоминаниям Марии Семёновны, был призван, но, демобилизованный по болезни, до фронта не доехал.

Виктор определился дежурным по вокзалу на станции Чусовской[6], а Марию приняли экономистом в Горпромсоюз[7]. Жили в тесноте, да не в обиде всемером: родители, Мария с мужем, её братья Азарий и Василий, сестра Таисия. Мир в семье нарушился после возвращения домой Калерии, с которой у Мили (так в семье называли Марию Семёновну) всегда были сложные отношения: «С Калерией мы и в детстве жили не очень дружно – я в семье средняя, и писала о том, что меня то считали уж большой, то ещё маленькой, – так в делах, так в обновках и во многом другом. А Калерия (которая была старше Марии всего на два года, т. е. тоже относилась к «средним» – прим. авт.) вроде всё как бы на привилегии: ей всё в первую очередь, если что получше да что полегче…»[8]. Военные пути двух сестёр были схожи: обе ушли добровольцами в сорок третьем (Мария в апреле, Калерия в июне), обе служили контролёрами военной цензуры (в разных частях), обе вышли замуж. Отношения между свояками – рядовым Астафьевым и офицером Отдела контрразведки «Смерш» Петром Хорошуновым – предсказуемо не сложились: своенравный контрразведчик вёл себя в доме по-хозяйски и считал ниже своего достоинства даже разговаривать с младшим по званию «родственником»; Виктор же, прошедший школу жизни на улице и в интернате, перед капитаном не пасовал и к его военным заслугам относился скептически: мол, в тылу трофейное добро скапливал, а не шпионов ловил. Ситуация, осложнившаяся тем, что Хорошуновых (Калерия 9 февраля 1946 года родила мальчика) вселили в комнату, которую занимали Мария и Виктор, а им выделили лежанку за печкой, привела к отъезду Астафьева в Красноярск – впервые после войны. 23 марта 1946 года сестра Каля умерла. Незадолго до трагедии Виктор вернулся в Чусовой, а Пётр, похоронив жену и забрав с собой свидетельство о браке, наоборот, вскоре уехал продолжать службу, оставив полуторамесячного сына Толю на попечении Корякиных.

Постепенно расширялся круг сибирских знакомств. В 1950-х гг. у писателя установились доверительные отношения с журналистом, автором рассказов и пьес Иваном Степановым, который жил в Ачинске, а в 1968 году переехал в Краснотуранск. Они были в курсе семейных и творческих дел друг друга и, разумеется, обсуждали возможность возвращения Астафьева в Сибирь. 2 июля 1965 года Виктор Петрович писал из Перми (переезд в этот город состоялся тремя годами ранее): «Кстати, я совсем склонился к мысли переехать на Родину, обменять квартиру и прочее. […] Ещё лет пять-шесть, и уже не поднять задницу будет от Уральского камня»[14]. Он также беспокоился, как сложатся отношения с руководством красноярской писательской организации. Иван Сергеевич отвечал другу с осторожностью: «По поводу твоего переезда в Красноярск. Не знаю, что и сказать, однако и не восторгаюсь. Тебе видней. Пишешь ты отлично, и никакая нечисть не сможет помешать тебе. Но чувство родины – большое чувство, и его ничем не заменишь»[15]. В этом же письме Степанов спрашивал, ездил ли Астафьев на семинар молодых писателей Восточной Сибири и Дальнего Востока, состоявшийся в Чите в том же сентябре. Это совещание стало важным событием для отечественной литературы, там впервые громко прозвучали имена Валентина Распутина и Александра Вампилова, а Виктор Петрович был руководителем одного из двенадцати творческих семинаров, на которых обсуждались рукописи начинающих прозаиков, поэтов и драматургов. В Чите он познакомился с новосибирским литературоведом Николаем Яновским, в тот момент заместителем главного редактора журнала «Сибирские огни». Переписка, завязавшаяся между ними в связи с публикацией в журнале повести «Кража», стала началом крепкой дружбы, длившейся до смерти Николая Николаевича в 1990 году. Степанову же Виктор Петрович ответил следующее: «Познакомился я уже в пути назад с Зорием Яхниным из Красноярска, говорил о переезде. Он, конечно, "за", но тоже предупреждает, что тут всякое может быть. Ну, пока не к спеху, а уж помирать всё равно на Родину приеду»[16]. В словах Яхнина, пусть и переданных косвенно, тоже чувствуются недосказанность и беспокойство. Возможно, это связано с эпизодом, упомянутым (правда, с чужих слов) в воспоминаниях редактора Красноярского книжного издательства Виктора Ермакова: «А недавно я узнал, что после литературных курсов (в 1961) он хотел уже как известный писатель приехать на родину, но местные писатели (кто тогда был в Союзе писателей) собрали правление и ему "в глаза" отказали»[17]. Ну а мотив обретения последнего пристанища именно в Сибири и боязнь быть похороненным вдали от неё будут усиливаться в его письмах год от года.

Между тем в феврале 1969 года Астафьевы покинули Пермь, и конечным пунктом их следования неожиданно стала Вологда. Поэт Алексей Домнин сообщал писателю, как окружающие реагировали на его отъезд: «А переживает вся Пермь, и актёры, и художники, все. Встретишь знакомого, тут же спрашивает – почему? Как случилось?»[18]. Писатель из Свердловска Леонид Фомин недоумевал: «Было бы вполне понятно, если бы ты уехал, скажем, в Красноярск. Но ведь о Вологде ты никогда не думал и не вспоминал до прошлого года»[19]. Действительно, в июне 1968 года вологодские писатели пригласили Виктора Астафьева, курянина Евгения Носова (лучшего друга Виктора Петровича ещё с Высших литературных курсов при Литературном институте им. А. М. Горького, Астафьев учился там в 1959–1961 гг.), ленинградца Фёдора Абрамова в гости и организовали поездку на теплоходе от Вологды до Великого Устюга. Астафьев до глубины души был впечатлён природой и культурой Русского Севера, который увидел впервые, и сплочённостью своих коллег по перу. Тем горше было возвращаться на Урал, так и не ставший для него родным. Кроме, разве что, избушки в деревне Быковке, из которой 1 сентября 1968 года он писал прозаику Виктору Старикову: «Звали меня опять ребята в Вологду. И хорошие они ребята, и город приятный, а всё же поеду я на родину в Сибирь»[20]. Но благоприятная творческая среда и соратники, которых он обрёл в лице Василия Белова, Николая Рубцова, Александра Романова, Виктора Коротаева, Ольги Фокиной, в тот момент оказались нужнее. 3 августа 1969 года уже из Вологды он писал Яновскому: «Рад, ещё раз рад, что забрался я в такую Вологду, где оставалась ещё часть русского характера, говора, природы и исконной старины. Тут и доживать буду, никуда больше не тронусь – от добра добра не ищут»[21]. Увы, эти слова вызваны не обретённым наконец покоем, а тяжёлой летней поездкой на родину: Красноярск встретил известиями о самоубийстве поэта Игнатия Рождественского, который был учителем Астафьева в Игарке, и о том, что сводного брата Николая с подозрением на рак госпитализировали на операцию.

Большое участие в красноярских делах Виктора Петровича принимали упоминавшийся выше редактор Виктор Ермаков и писатель Николай Волокитин. Друг с другом они познакомились на семинаре молодых литераторов в Красноярске в декабре 1966 года, там же впервые увидели Астафьева, приглашённого в качестве руководителя, но личного общения не случилось: Ермаков затерялся в толпе, которой всегда был окружён знаменитый писатель, а Волокитин и вовсе постеснялся подойти к мэтру. В 1970 году в журнале «Сибирские огни» была опубликована первая повесть Волокитина «На реке да на Кети», которую он, живший в селе Казачинском и работавший редактором районной газеты, отправил в Вологду на оценку. Астафьев решил поддержать молодого автора, написал положительную рецензию для «Литературной газеты» и выразил желание в следующем году побывать у него в гостях.

Поездка в Сибирь летом 1971 года получилась очень мрачной и тягостной. Седьмого мая в Канске была отравлена своим мужем двоюродная сестра писателя Лия, дочь тётки Августы Ильиничны, и Виктор Петрович, приехав в Красноярск, как раз попал на её поминки – на Троицкую родительскую субботу, которая в 1971 году пришлась на 5 июня, и на 40 дней. Потом поехал в село Ярцево навестить брата Николая, онкологическое заболевание которого давно подтвердилось и прогрессировало. 26 июня в Красноярске повесился другой Николай – сын бабушки Марии Егоровны Астафьевой. Саму бабушку через какое-то время поместили в дом престарелых, она скончалась 16 февраля 1972 года. Летом же семьдесят первого Виктор Петрович писал жене: «Как только определю бабушку, уеду куда-нибудь в лес или на реку»[22]. Две июльские недели, проведённые Астафьевым в Казачинском у Волокитина, смягчили, насколько это было возможно, гнетущую тоску: он читал, составлял букеты из таёжных цветов, купался в реке Чёрной, побывал на Казачинском пороге и в Енисейске, а по вечерам подолгу беседовал с гостеприимным хозяином. В этом же году состоялось фактическое знакомство с Ермаковым – с ним наладились не только приятельские, но и рабочие отношения, поскольку Виктор Иванович как редактор курировал выход книг писателя в Красноярском книжном издательстве.

В 1972 году Виктор Петрович задумал и написал повесть, непосредственно связанную с детством в доме бабушки Катерины – очень нежную, грустную, наполненную философскими и лирическими размышлениями. «Я хочу написать "Оду русскому огороду", давно хочу, – делился он планами с Ермаковым весной, – но для этого мне надо иметь перед глазами пышный и тучный сибирский огород. Таковой есть на Усть-Мане, и угол для работы там есть»[23]. В посёлке Усть-Мана жила учительница Антонина Вычужанина, с которой Виктор Петрович был в добрых отношениях (они даже были дальними родственниками: тётка писателя Анна Константиновна Потылицына и мать Вычужаниной Прасковья Николаевна обе в девичестве Шахматовы). Антонина Иннокентьевна тоже выросла в Овсянке, была на год старше Астафьева и помнила его мальчиком – тем самым мальчиком, которого Виктор Петрович пытался воскресить в своей памяти: «…Беру в свою большую ладонь руку мальчика и мучительно долго всматриваюсь в него, стриженного, конопатого, – неужто он был мною, а я им?!»[24]. Именно здесь он планировал остановиться в августе, чтобы работать над повестью, но в начале июня пришёл вызов из Ярцево: умирал брат. «Положение брата тяжёлое и безнадёжное, – писал Астафьев оттуда 26 июня. – День ото дня ему хуже и хуже – истаивает. […] Мы все сидим возле него и ничем помочь не можем. И это самое удручительное – ходишь, шевелишься и чувствуешь себя совершенным идиотом, виноватым притом. Что делать, не знаю? Жить здесь долго? Не выдержу»[25]. Разумеется, ему было не до творчества. В какой-то момент Астафьев уехал домой, там его и настигла роковая телеграмма: Николай Петрович Астафьев скончался 25 июля 1972 года от рака поджелудочной железы.

Так что «Оду» пришлось дописывать в любимой Быковке, опираясь на память и воображение, а потом в Вологде, отвлекаясь на письма, звонки и чужие рукописи. Сочтя повесть законченной, автор отправил один экземпляр в журнал «Наш современник», а другой – Волокитину и Ермакову, к которым очень привязался. Сибирякам повесть предсказуемо понравилась. «"Оду русскому огороду" прочитал с огромной радостью и волнением, – сообщал Волокитин 10 января 1973 года. – Насмеялся и наплакался. Зачитывал отрывки друзьям»[26]. «Очень понравилась мне Ваша "Ода…", – вторил ему Ермаков. – Если бы Вы только знали, что я чувствовал и чего я только и не передумал, когда читал. Уже первые строки прозвучали каким-то набатом, оглушили, и ей-богу – хотелось плакать (вообще-то – было дело, я ведь тонкокожий)»[27]. Не менее сильные эмоции испытывал и сам Виктор Петрович, продолжая редактировать повесть, несмотря на её публикацию в декабрьском номере журнала «Наш современник» за 1972 год, и раз за разом мысленно возвращаясь «туда, где на истинной земле жили воистину родные люди, умевшие любить тебя просто так, за то, что ты есть, и знающие одну-единственную плату – ответную любовь»[28]. Он по-доброму завидовал красноярцам, которые каждый день могли видеть родные ему места, и неоднократно признавался в этом. Стоит ли удивляться, что и ему хотелось иметь здесь свой уголок: «…может быть, я построю всё же дачу в Овсянке. Но где сил взять? Это же надо два-три года убить и себя угробить. Организатор я сам знаешь какой, а кто же строить-то будет? […] Однако мысль такая меня не останавливает, но ведь ещё и М. С. надо к ней склонить»[29]. В тот момент Астафьев ещё не был готов решать эти проблемы и пошёл по компромиссному пути: осенью 1974 года семья купила дом на живописном берегу реки Кубены – в деревне Сибле. Это повлекло за собой немало забот: дом требовал ремонта, да и добраться до него было непросто, поскольку Сибла находилась в 90 км от Вологды, так что пришлось купить машину. Побывавший там в апреле 1975 года красноярский поэт Александр Щербаков вспоминал: «Теперь я понял, почему он остановился именно здесь. Эти увалы, этот смешанный лес и особенно эта небольшая, но быстрая река, рассекающая их, пусть отдалённо, но в самом деле напоминают не то Ману, не то Бирюсу, не то один из енисейских притоков»[30].

Он руководил красноярскими писателями более десяти лет, был авторитарен, своеволен, поэтому неудивительно, что многие от него устали и хотели видеть на этом посту кого-то другого. Разумеется, такие кадровые перестановки, формально проводимые писательским бюро по итогам голосования, возможны только с благословения крайкома, в котором в 1975 году сменились секретарь по идеологии и заведующий отделом культуры – ими стали К. М. Чернов и Б. В. Гуськов. Они провели проверку организации, в том числе финансовую, и предложили возглавить её Николаю Волокитину.

Николай Иванович, принятый в Союз писателей в 1972 году, оставил набившее оскомину редакторство, но не мог покинуть Казачинское, потому что в Красноярске ему не давали квартиру. «Чмыхало уже полгода обещал мне квартиру, – сетовал Волокитин, – даже показывал дом, в котором я жить должен, а на самом деле и палец о палец не стукнул, чтобы как-то помочь»[32]. По слухам, Анатолий Иванович опасался, что Волокитин – писатель молодой и перспективный, к тому же состоявший в партии – мог стать конкурентом на следующих выборах, поэтому чинил ему помехи. Уроженец Томской области, Волокитин в апреле 1973 года по приглашению местных властей уехал жить и работать в Томск. Произошло это благодаря Астафьеву, который во время писательской поездки по Приобью в сентябре 1972 года замолвил за него словечко перед первым секретарём обкома Е. К. Лигачёвым.

Н. И. Волокитин не был вовлечён в красноярские конфликты, поэтому его кандидатура устраивала и большинство писателей, и их кураторов. На отчётно-выборном собрании в апреле 1976 года его выбрали ответственным секретарём красноярского отделения СП и редактором альманаха «Енисей». Теперь возможный переезд Астафьева в Сибирь касался его не только как хорошего приятеля, но и как должностное лицо.

В. И. Замышляев, в описываемое время инструктор отдела культуры Красноярского крайкома, вспоминал, что Чмыхало снимали как раз «под Астафьева», который не хотел состоять в организации, возглавляемой Анатолием Ивановичем[33]. Последний факт находит подтверждение в письме к Ермакову от 5 января 1974 года: «Как же это я могу жить и работать в организации, которой руководит наглый и напористый графоман, зажавший всех там в кулак?»[34]. Первые официальные контакты с Астафьевым зафиксированы в марте – апреле 1976 года: «Не удивляйтесь, когда получите подобное приглашение и от крайкома партии – они брали у меня адрес. Но и мне они тоже поручили писать это письмо»[35]. Виктора Петровича ждали на отчётно-выборном собрании, чтобы он своим авторитетом поддержал Волокитина, но приехать он не смог, потому что вот-вот должна была родить дочь Ирина. Он написал послание, в котором высказал свои мысли о Чмыхало, об общем положении дел в организации и призвал своих земляков воздержаться от сведения счётов[36]. Оно было зачитано на собрании после отчётного доклада. Так что «фактор Астафьева» действительно мог стать и наверняка стал одной из причин смены руководства в красноярской писательской организации.

Но Виктор Петрович, хотя и участвовал в её жизни, пока всё же находился в стане вологодских писателей, отношение к которым за несколько лет поменялось у него самым решительным образом. Через полгода после переезда, 20 октября 1969 года он писал Носову из Быковки: «В Вологде я себя чувствую так, как будто из курной бани выбрался на студёный снежный воздух. […] Вологжане вообще большие работяги, пишут много и серьёзно, невольно и сам тянешься за ними. Творческая разболтанность, пустая болтовня тут не в моде, и это, пожалуй, самое главное»[37]. Воодушевление от предстоящей жизни в Вологде и работы с коллегами-северянами уступило место даже не раздражению, а настоящему гневу, которым он делился с Носовым в июне 1975 года: «Разглядел я их, убедился, что пристального к себе присмотра они не выдерживают и не стоят – дерьмо, собранное в старинный крашеный туесок из милой бересты, прикрытое сверху благолепной иконкой русского письма, но уже осыпавшейся, растрескавшейся и отцветшей до доски, потерявшей всё, кроме сознания: "Это мы на ней изображены!.."»[38]. В этой, чего уж там, оскорбительной реплике чувствуется не только злость на вологжан, но и неприкрытая обида, повод для которой у Астафьева был.

Мария Семёновна, перепечатывавшая произведения мужа, с середины 1960-х гг. тоже начала сочинять рассказы и повести. К осени 1974 года она, имевшая в своём багаже помимо журнальных публикаций три книги, написала заявление о приёме в члены Союза писателей. Прозаик Анатолий Соболев (Сибиряк) сообщал Астафьеву: «Посылаю рекомендацию и рад, что могу сослужить службу, ибо Маше воистину пора "стать на ноги". Думаю, всё будет ладно. У меня вообще-то рука лёгкая. Кому давал, все прошли»[39]. Но на этот раз Анатолий Пантелеевич не принёс удачи: на заседании вологодского отделения Корякиной-Астафьевой было отказано. Это в своём письме Астафьевым от 22 апреля 1975 года подтвердил писатель Пётр Сальников: «Но, друг мой родной, как я был поражён и сражён, когда в мой скорый второй приезд (в Москву – прим. авт.) вдруг узнаю от самого секретаря приёмной комиссии Ладонщикова[40] (мы с ним в давних очень хороших отношениях), что Маню "забодали" ещё дома, т. е. сами вологжане (частью, конечно). […] Друг мой, что случилось в столь хвалёной – а я так и всегда думал, что по праву хвалёной – Вологодской организации СП, когда так жестоко и бездушно, так мстительно отнеслись к Мане, к её судьбе – книгам, ко всему тому, что она делает в литературе и для литературы? Не пойму – голова ломается»[41]. Учитывая, что организация была немногочисленной и сплочённой (Астафьев в 1969 году стал тринадцатым её членом), он мог воспринять её решение как предательство.

Виктор Петрович, который был старше вологодских писателей, родившихся в 1930-х гг., и, самое главное, участником Великой Отечественной войны, претендовал в их сообществе на определённое лидерство. Склонный к назидательности и нравоучениям, Астафьев, по собственному признанию, неоднократно заявлял вологжанам (в первую очередь Белову), что «старше их на целую войну»[42]. Это вряд ли могло нравиться пусть единомышленникам, но людям творческим, а значит амбициозным и честолюбивым. В 1991 году Астафьев вспоминал (впрочем, без подробностей), что разлад начался после гибели поэта Николая Рубцова, с 1971 года: «Нас всех словно откинуло друг от друга. Много было всякого…»[43].

Это и вечный поток чьих-то писем и рукописей, поездки и съезды, статьи и правки – незаметный, но отнимающий львиную долю времени подённый труд. В декабре 1975 года повесть была закончена, но предстояла её сдача в журнал «Наш современник» и издательство «Молодая гвардия», а значит неизбежные редакторские и цензурные вмешательства, любым автором воспринимаемые очень болезненно. На эту неприятную работу ушёл весь 1976 год, к концу которого Виктор Петрович, судя по его письмам, находился в довольно отчаянном положении, которое обострялось тем, что он уже третий год – с лета семьдесят четвёртого – не был в Сибири: «Нервишки мои на пределе, весь я раздражён, всё во мне дрожит до последней клеточки, не пишу "для себя", но всё время в работе, всё время суета, нервотрёпка, которую усугубляет и увеличивает моя преподобная супруга, умеющая нагнетать в доме панику и мрачность бесконечную»[46].

Выход нашёлся благодаря советскому кинематографу. Режиссёр Булат Мансуров обратился к Виктору Петровичу с предложением экранизировать на студии «Мосфильм» повесть «Перевал». С кино Астафьеву не везло, все предыдущие проекты (такие, например, как «Звездопад» для Свердловской киностудии или «Ясным ли днём» и «Пастух и пастушка» для киностудии им. А. Довженко) не прошли утверждение сценарно-редакционными коллегиями, поэтому писатель имел право отнестись к новому предложению со скепсисом. Но Мансуров оказался человеком целеустремлённым, он не только побывал в Сибле, чтобы познакомиться с автором повести, но и слетал в Сибирь, на Ману, где разворачивается её действие, к тому же в истории взросления Ильки Верстакова не было каких-либо «неудобных» моментов с точки зрения цензуры. Поэтому шансы на запуск фильма, получившего название «Сюда не залетали чайки», в 1977 году были велики и сулили выход из тяжёлых обстоятельств: «Одна у меня надежда отдохнуть от жены, от детей, от телефонных звонков, каких-то суетных дел – съёмки фильма "Перевал" вроде бы намечаются на моей Родине, уехать бы на всё лето с киношниками, спрятаться от всего и постепенно подготовиться к переезду на Родину. Здесь я больше жить не могу – скверно, грустно, не родно!..»[47].

Во время съёмок, в августе 1977 года, произошла встреча Астафьева с Б. В. Гуськовым и В. М. Замышляевым. «При знакомстве с писателем мы спросили его, серьёзно ли он намерен вернуться на родину и на каких условиях, какие у него есть желания и просьбы, – вспоминал Владимир Иванович. – Он высказал их, а мы ответили, что просьбы решаемы. Они сводились к следующим вопросам: квартира в городе, легковой автомобиль, телефонная связь, дом в Овсянке»[48]. Встреча была согласована с первым секретарём крайкома П. С. Федирко, поэтому сотрудники отдела культуры транслировали официальную позицию руководства регионом. Виктор Петрович продолжал сомневаться.

Осень 1977 – весна 1978 гг. прошли в работе над новыми главами «Последнего поклона», вдохновлёнными летней встречей с родиной, и в подготовке окончательной, как он тогда считал, редакции этой повести для московского издательства «Современник». Параллельно утрясались вопросы, связанные с загородным домом. «В Овсянском сельсовете с участком всё решено, – отчитывался Волокитин в письме от 17 октября 1977 года, – вынесено уже постановление. Это первое. Второе. Сегодня ездили с Борисом Васильевичем (Гуськовым – прим. авт.) на крайкомовские дачи и смотрели новые двухэтажные дома. Ну, Виктор Петрович! Если вам делают по такому проекту, это шик. Прекрасные дома! Размеры их 14 × 7 метров (один тип) и четырнадцать на четырнадцать. Но эти (14 × 14) – громилы, целые школы, конечно, ни к чему. Вот видите, Виктор Петрович, всего четырнадцать на семь метров, а вы размахнулись пятьдесят на тридцать. Вам на первый взгляд покажется, что 14 × 7 маловато. Однако, если учесть, что два этажа, получится площадь в сто девяносто шесть квадратов. Во! В общем, Виктор Петрович! Нужен проект! Мы сейчас не можем даже приступить к строительству фундамента, так как не знаем размеров. Поторопите там свою проектную контору»[49]. В течение двух месяцев, судя по письму Николая Ивановича от 28 декабря, ситуация с места не сдвинулась: «Виктор Петрович, вы написали в последнем письме, что в Вологде подобрали дом и по нему вам составят проект. Поторопите их, пожалуйста. Прямо скорее нужен проект. Мы тут смотрели разные, но ведь это всё дачно-летние проекты, а вам нужен дом. Сейчас Борис Васильевич вернулся из Москвы, и мы снова можем заниматься этим вопросом в полную силу»[50]. На данный момент неизвестно, кто готовил проект в Вологде и что это был за проект; в опубликованных (вероятно, фрагментарно) ответных письмах Волокитину никаких упоминаний о доме нет[51]. Непонятно также, откуда, если проект ещё не составлен, Волокитин взял размеры 50 × 30, на которые якобы «размахнулся» Астафьев. Речь, конечно, может идти о каких-то предварительных договорённостях, но дом, построенный по таким размерам, представляется нереалистично большим, поэтому кажется разумным предположить, что это возможные размеры земельного участка и между писателями возникло недопонимание.

В феврале 1978 года появились проблемы, требовавшие личного присутствия Виктора Петровича: «Три дня тому назад ездили с Б. В. Гуськовым в Дивногорск по поводу договора на участок. Завтра я снова поеду, чтобы взять у главного архитектора акт на отведение участка. А договор потом надо будет подписывать только вам, как юридическому лицу. […] В общем, что в наших силах до вашего приезда мы постараемся подготовить. А что не сможем… тут уже ничего не поделаешь. Куда ни ткнёшься – сотни вопросов: сам хозяин нужен»[52]. Однако его приезд в Сибирь на майские праздники вовсе положил конец переговорам на эту тему, а в сентябре писатель самостоятельно купил дом в Овсянке по адресу ул. Щетинкина, 26, стоявший практически напротив бабушкиного дома, в котором в тот момент жила тётка Апроксинья Ильинична. Изба, построенная в 1958 году, требовала ремонта, за который взялся двоюродный брат Алексей Девяткин, сын тётки Августы Ильиничны, прототип глухонемого Алёши из «Последнего поклона».

Обустройство дома и двора заняло не один год, но следующее лето Виктор Петрович провёл уже в Овсянке. Отсюда в июне 1979 года он отправился на торжества, посвящённые 50-летию Игарки. Это была долгожданная, первая за двадцать лет поездка в город детства. Мария Семёновна, приехавшая в Красноярск 15 июля, отмечала в дневнике: «Изба в Овсянке славная. В. П., наверное, очень дорога. Мне же пока чужая, м. б. потому, что мною тут ничего не делано. Кто-то садил в огороде, тётки (речь идёт о тётках Виктора Петровича – Августе и Апроксинье – прим. авт.) приходят, и каждая "по-своему" полет, поливает, что-то делает; приносят в банках и чашках еду, что-то хлопочут и… жалуются, ругают одна другую. Для работы у В. П. пока ни условий, ни времени нет, все приходят и приезжают то с радио, то из крайкома, то из редакции, то из школы, и снова тётки…»[53].

В конце июля Виктор Петрович и Мария Семёновна, которой по пути в Сибирь пришлось делать остановку в Чусовом, поскольку 8 июля умерла её младшая сестра Таисия, на несколько дней уехали на Алтай. На родине Василия Шукшина, в селе Сростки, проходили чтения и отмечалось 50-летие со дня рождения писателя. Они не были близкими друзьями, но Астафьев тяжело переживал кончину Василия Макаровича в 1974 году, и, поднимаясь на гору Пикет, любуясь этими живописнейшими местами в жаркие июльские дни семьдесят девятого, не мог не думать о том, что похоронен Шукшин не здесь, а в чужой Москве, и о том, что его самого может ждать схожая участь.

Сибирские родственники, скучавшие по Виктору Петровичу, смогли, как и вся страна, встретиться с ним 23 октября 1979 года. В этот день по первой программе Центрального телевидения был показан творческий вечер писателя, записанный в концертной студии «Останкино» ещё весной. Выступление произвело огромное впечатление и на зрителей в студии, и на тех, кто смотрел его по телевизору. Вдова писателя Виктора Драгунского Алла Драгунская считала, что это был «самый честный вечер из всех, которые приходилось видеть по телевидению»[57].

Начинался он премьерой спектакля «Прости меня» в Театре юного зрителя, первоначально назначенной на февраль, но перенесённой на 25 января. Это выяснилось за две недели до даты и вызвало растерянность как труппы, так и автора пьесы. Мария Семёновна спешно допечатывала вносимые писателем правки, чтобы их можно было учесть в работе, из трёх актёрских составов лихорадочно выбирали один. За несколько дней до премьеры Виктор Петрович опять простудился, поэтому в театр пойти не смог, Марию Семёновну сопровождал Зорий Яхнин, приезжавший в Вологду на несколько дней.

В апреле Виктор Петрович на две недели улетел в Красноярск. Он заказал строительство флигеля во дворе овсянского дома и получил трёхкомнатную квартиру в городе по адресу ул. Академгородок, 14. Место Астафьеву, из-за слабых лёгких страдавшему от влажности воздуха, подсказал писатель Роман Солнцев: «Галя – моя жена – говорит: напиши ему, пусть поселится на Афонтовой горе, рядом с нами – в Академгородке, нет суше места во всём городе, и бестуманней, и тише – Коля Волокитин поздно опомнился, сейчас вон с больной головой бегает в больницу, сжимает ему голову дымная стужа города, зря он поселился в центре, да ещё в доме всяких "работников" – конечно, я понимаю его – сам вырос в деревне, сам тянулся в город, как на мёд, да в самый гром! да ближе к свету! […] Виктор, здесь сейчас строят дом – летом будут сдавать – просись сюда, ты увидишь, как славно тут и тихо – это как раз напротив турбазы, напротив Столбов – отсюда, с яра, весь город, весь противоположный берег видно – и ДОК, и плоты, и Базаиху… а если в городе станешь жить – кроме каменных спин до неба – ничего»[61].

Четвёртого мая Астафьевы впервые в этом году приехали в Сиблу. Мария Семёновна записывает в дневнике: «В. П. походил по огороду, посидел на лавочке. Жалко, говорит, отца. Не хватает его. Городил, кряхтел, кашлял, всегда у него был порядок… Жалко»[62]. Пётр Павлович, переселившись в Вологду, каждое лето жил в деревне, поэтому неудивительно, что оказавшись здесь после долгого перерыва, Виктор Петрович вспомнил отца. Ещё он хотел порыбачить с художником Евгением Капустиным, у которого тоже был дом в Сибле, но шёл дождь, поэтому пришлось читать газеты и смотреть телевизор.

Приближалось большое событие – 35-летие Победы в Великой Отечественной войне. Накануне в Вологду съехались фронтовые товарищи Виктора Петровича, бойцы 92-й гаубичной бригады Георгий Шаповалов из Жданова[63], Пётр Николаенко из села Червово Алтайского края, Вячеслав Шадринов из Темиртау и Иван Гергель из Орска. Однополчане встречались очень редко, а Шаповалова и Николаенко писатель не видел с 1944 года, поэтому свидание было шумным и радостным – таким его и описывает Мария Семёновна: «Ну, стали поздравлять друг друга с праздником Великой Победы, хвалить друг друга, что вот взяли, всё бросили: и дела, и заботы, и семьи – и поехали, чтоб встретиться! Приготовила им постели на раскладушках в большой комнате, они было расположились, но уже светло, уже скоро шесть утра, и гости решили пойти прогуляться. Когда вернулись, такие светлые, улыбчивые, что все ещё спят, они посмотрели, походили по нарядному городу… И снова воспоминания: кто где, как встретил Победу. Весь день разговоры, разговоры, разговоры»[64]. У старых друзей было время и посидеть за столом, и посмотреть на городские достопримечательности, например, на древний Спасо-Прилуцкий монастырь. Умилённо наблюдая, как наутро после застолья «мужики собрались на кухне, пили крепкий чай, в одних майках, в тапочках, такие домашние, такие родные, бывшие храбрые воины»[65], Мария Семёновна не подозревала, что через несколько дней разразится гроза – не майская, а житейская.

14 мая на расширенном заседании писательского бюро, созванного для подготовки очередного отчётно-выборного собрания в вологодской писательской организации (оно состоялось на следующий день), Виктор Петрович попросил вывести его из состава бюро, поскольку он навсегда уезжает в Сибирь. Новость оглушила присутствовавших в зале партийных работников и литераторов, в том числе писателя Марию Корякину.

Нельзя сказать, что они вообще не обсуждали этот вопрос. Ещё в начале 1979 года Астафьев говорил жене, что заберёт их с Петром Павловичем в Сибирь и возьмётся за давно задуманный роман о войне, но эти планы были неопределёнными и позволяли Марии Семёновне отмалчиваться или уходить от разговора, потому что переезжать она не хотела. Во-первых, пришлось бы разлучиться с детьми и друзьями (последнее может показаться незначительным, но для неё, поглощённой бесконечными домашними заботами, приятные встречи и выходы в свет были редки и очень желанны); во-вторых, в Вологде была хорошая квартира, на обустройство которой она потратила много сил; в-третьих, тяготы по наведению порядка на новом месте тоже легли бы на неё; в-четвёртых, Сибирь была далёкой и чужой – особо тёплых чувств к родне мужа, кроме его двоюродной сестры Галины Краснобровкиной, дочери Кольчи-младшего, она не испытывала.

За день до собрания Астафьев писал Яновскому, что Мария Семёновна «вроде бы и уезжать отсюда не собирается, не понимая всех последствий (неизбежных для всех нас) от такого её поступка. […] А в самом деле не загнать бы бабу в гроб?! А себя, оставшись здесь? Себя мне начисто не жалко, и всё же жить мне уже не хочется, если б не роман, который я обязан написать. Перед богом и судьбой обязан, ради него родился и учился писать столько лет. Всё, что я писал до сего времени, это лишь предисловие к главной работе, для которой, чувствую, я созрел, не только как ремесленник, но прежде всего как гражданин… И вот "гражданин", способный уже и на творческий "подвиг" (ей-богу, способен!), робеет своей бабы и перебранки домашней! Как всё же ничтожен человек! Ну, ладно, а в Сибири я всё равно буду. И скоро!»[66].

Бесспорно, Мария Семёновна имела право первой узнать о принятом решении, но Виктор Петрович так и не отважился поговорить с ней наедине, зато сделал прилюдное заявление на собрании, чем отрезал себе путь к отступлению, а её поставил в ситуацию выбора без выбора. Она испытывала неумеренное беспокойство, если находилась в разлуке с детьми и внуком (вот-вот родится ещё один), забрасывала их письмами и телеграммами, была готова прервать любую поездку и мчаться домой, когда не получала ответных вестей. Но и оставить мужа она не могла, потому что любила его до страсти и ревности, отдала жизнь на службу его таланту и не хотела ни с кем его делить.

Полученное известие настолько выбило Марию Семёновну из колеи, что даже через несколько дней, делая запись в дневнике о 14 и 15 мая, она путала дни и события и три раза начинала заново. «Мы с Витей на собрание шли почти молча, а обратно я вообще ушла одна и как шла – плохо помню, посидела у пединститута на скамье, потом зашла в садик за Витенькой (внук В. П. и М. С., сын Ирины – прим. авт.)… Дома напряжение, недомолвки. У меня очень прихватило сердце, наглоталась лекарств, легла, в это время пришёл Андрей (сын – прим. авт.) и конечно понял, что что-то неладно. Но он спешил, заходил взять машину, надо было везти в магазин детскую купленную кроватку (Андрей и его жена Татьяна ждали ребёнка – прим. авт.) – оказалась с поломанной ножкой. Когда вернулся, я поднялась, а Витя ушёл в театр один, потому что я тоже было днём-то собралась, но он с недоумением спросил – зачем? Мол, столько раз видела (На 14 мая в ТЮЗе было запланировано выступление писателя перед участниками Всероссийской научно-практической конференции "Театр – детям села" и спектакль "Прости меня" – прим. авт.)… Ну а после его заявления об отъезде мне уж было не до театра… […] Из театра вернулся около трёх часов ночи, я ждала, тревожилась, не спала, но и после, когда он ушёл к себе и лёг спать, тоже заснуть не могла. А когда нет сна, мысли чернее, слёзы ближе… и вся я отравлена горем»[67].

На следующий день, после отчётно-выборного собрания, на котором Виктор Петрович попрощался и поблагодарил коллег (а Марии Семёновне, вступившей в Союз писателей ещё 3 октября 1978 года, наконец-то вручили членский билет), был созван семейный совет: «Витя собрал нас всех на кухне и сказал, что он твёрдо решил уезжать из Вологды, что в Академгородке в Красноярске уже есть квартира из трёх комнат, что есть однокомнатная для Ирины с Витенькой, есть место в детсадике, гарантировано место Ирине для работы в школе (вероятно, договорённости с принимающей стороной по вопросам, касающимся Ирины, носили предварительный характер и могли бы воплотиться в случае её согласия на переезд – прим. авт.)… Во мне, конечно, жила глубокая обида, что без совета, а вот так – поставил меня перед фактом и всё, хотя подспудно, сама в себе понимаю – он прав, и трагедию из этого действительно делать не стоит. Ирина отвечать согласием или отказом отказалась, мол, подумаю два дня. Андрей рассудил это намерение нормальным и вполне обоснованным, но он с семьёй остаётся здесь жить: у него работа, о которой он мечтал (художник-реставратор в Вологодской специальной научно-реставрационной производственной мастерской – прим. авт.), у него семья, скоро будет ребёнок, что отца жены одного оставлять нельзя, что здесь могила деда, одним словом, намерение отца он вполне разделяет и одобряет, что маму хотел бы попросить не уезжать до осени, чтоб помочь Татьяне на первых порах с маленьким, поскольку матери (матери Татьяны – прим. авт.) вот уж год как не стало, а что Ирина пусть решает сама, хотя, на мой взгляд, он бы ей очень советовал воспользоваться такой возможностью – и быть близко от родителей, и иметь отдельную квартиру, жить самостоятельно и с ребёнком было бы намного легче…»[68].

Новость постепенно распространялась по городу. Мотивы, оглашённые писателем на собрании, не показались вологодской общественности убедительными. Виктор Петрович говорил, что не может здесь жить из-за сырого климата, что много лет, сочиняя о Сибири, эксплуатировал свою память и стал забывать язык родной земли, что нужно писать роман о войне, героями которого будут сибиряки, что жить осталось недолго, пора возвращаться домой. Ходили слухи, будто причиной переезда мог стать очередной писательский конфликт (так, на отчётно-выборном собрании обсуждалось устное решение приёмной комиссии об отказе Александру Хачатряну в членстве в СП, что привело к перебранке Астафьева и Белова). Вспоминали названную выше конференцию, на которой писатель «выступил резко в отношении наших местных властей, назвал их абстрактными гуманистами, то есть, произвёл обратный эффект, не превознёс наших партийных "мандаринов" перед всеми, а щёлкнул довольно чувствительно. И вот якобы после этого с ним был разговор, а ему лебезить перед ними не след, и он с ними рассорился…»[69]. Судачили о некоем скандале, разразившемся 18 июня на банкете в честь пятидесятилетия поэта Александра Романова, и о том, что первый секретарь Вологодского обкома А. С. Дрыгин лично рекомендовал Астафьеву «не торопиться»[70]. Проблема в том, что все эти события произошли уже после принятия решения, а причины, сочтённые отговорками, зрели много лет.

Начались предотъездные хлопоты. Контейнеры для перевозки имущества, заказанные в последние дни мая, были поданы 24 июня. Утром у Астафьевых собрались Андрей, Ирина, писатели Роберт Балакшин, Александр Хачатрян, актёр Красноярского театра оперетты, гастролировавшего в Вологде, Виктор Никонов и ещё несколько человек. В два контейнера загрузили книжные стеллажи, шкаф и полки, 65 коробок с книгами, 8 коробок с архивом и рукописями, телевизор «Зорька», проигрыватель «Вега» со стереоколонками и упаковку грампластинок, магнитофон «Молодёжный», холодильник «Лига», диван, кресла, столы, стулья, раскладушку, палатку, десять картин, одежду, обувь, посуду, ковровые дорожки и другие бытовые принадлежности. Особенно тяжёлым грузчикам показался старинный, оббитый зелёным сукном, инкрустированный бронзой письменный стол Виктора Петровича, который был подарен ему на пятидесятилетие. «Поработали мы, надо сказать, очень хорошо, – отмечает в дневнике Балакшин, – шутка ли, не один десяток раз пришлось зайти на третий этаж и вниз с грузом сойти»[71].

Контейнеры железнодорожным транспортом были отправлены в Красноярск. Там тоже царила суета. Галина Краснобровкина сообщала своему брату 6 июля: «В деревне спрашивали все, когда ты приедешь. Избушка уже выстроена, сегодня доделали печь и затопили её. К твоему приезду она будет окончательно готова. В деревенском доме уже порядок. В городской квартире, наверное, тоже закончили ремонт, потому что неделю назад звонил З. Яхнин и говорил, что заканчивают. А я вчера вернулась из командировки и ещё не успела узнать. В июне я позвонила Борису Васильевичу (Гуськову – прим. авт.) и спросила насчёт ремонта, он меня свозил в твою квартиру, посмотрели, что нужно сделать, и решили, если никого не найдут, то будем делать сами, но потом Яхнин с кем-то договорился о ремонте. Когда придут контейнеры, соберу всех родственников и поможем выгрузить. Ты только не беспокойся и Марии Семёновне скажи: всё поможем сделать. А-то вы с переездом совсем заболеете. Я числа с двадцатого возьму отпуск и помогу устроиться»[72].

Виктор Петрович улетел из Вологды 15 июля в 16:40. По пути в аэропорт Андрей завёз отца попрощаться со снохой, которая 30 июня родила мальчика и накануне была выписана из роддома. Проводить писателя собрались Мария Семёновна, Ирина и Витя, актёры Александр и Тамара Четниковы, Александр Хачатрян и Роберт Балакшин с женой Людмилой. Перед отъездом Астафьев сильно простудился, поэтому в Красноярске прежде всего пришлось обратиться к врачу. Первое письмо в Вологду он отправил 24 июля: «Ну вот, уже имею возможность писать из нового дома за своим столом, всё более или менее разобрано, расставлено. […] Ребята, в особенности Галя, хорошо мне помогли и помогают. Контейнеры правда ждали всего день. Оформили в 10 утра, выписали бумаги, и нам велено было сидеть и ждать. […] Ждали до пяти вечера, ну и скорей! скорей! выложили всё на асфальт, а потом таскали. Сделали всё быстро и хорошо»[73]. В этот же день он впервые отправился в Овсянку.

30 июля из Перми приехал Анатолий Хорошунов – племянник Марии Семёновны, сын её сестры Калерии, скончавшейся в 1946 году. Оставшийся без матери и брошенный отцом, он рос и воспитывался в семье Астафьевых. Анатолий окончил Пермский строительный техникум, женился. Его избранница – Ольга Гаврилова – стала близкой подругой Ирины и вообще легко вошла в семью, но брак, увы, не был счастливым по причине банальной и всесокрушающей: Анатолий злоупотреблял алкоголем, вследствие чего часто вылетал с работы и изводил жену неадекватным поведением. 11 февраля 1980 года Ольга попала под машину и получила очень серьёзные травмы (сотрясение мозга, многочисленные переломы и ушибы нижних конечностей), ей предстояла длительная и трудная реабилитация. Казалось бы, случившееся происшествие и необходимость ухода за женой должны были сдерживать Хорошунова, но вскоре он опять потянулся к бутылке. Виктор Петрович и Мария Семёновна любили племянника и невестку и пытались как-то им помочь: «Ольга писала нам, что снова ты загулял, снова без работы, и она хочет начинать размен, поскольку ты никуда не уезжаешь и не уходишь. Ты Ольгу не ругай, её тоже понять надо, [нрзб], и больна она сейчас тяжко. В таком положении её б и пожалеть надо, всё же она мать твоего ребёнка и много, и давно терпела. Мы тут посовещались все вместе и решили тебе предложить вот что: пусть Ольга с Сеней (сын Арсений – прим. авт.) на время или насовсем останутся в своей квартире (впрочем, вам самим решать, как и насколько расстаться, тут мы вам не советчики), а вот поехать тебе в Сибирь, ко мне, наверное, стоит. С работой в Сибири свободно, общежития есть всюду, и если взяться за дело как следует, бросить пить, то вполне можно жить, работать, зарабатывать прилично и жить самостоятельной, независимой жизнью. До устройства на работу поживёшь у нас, но при одном условии – если не будешь пить. Есть и ещё вариант: коли бросить пить уже не в силах, то можно полечиться. В моём родном селе есть спецбольница, и туда можно тебя устроить. Никто здесь тебя не знает, ты – никого, а лечат давно и надолго. Но это всё при твоём согласии и решимости. А надо же что-то решать, иначе погибнешь»[74].

Поступок Астафьевых вызывает уважение, но кажется весьма наивным. Подобные попытки начать новую жизнь, как правило, заканчиваются срывом, и случай Анатолия, прожившего в Сибири почти год, но загулявшего уже на третий день, к сожалению, исключением не стал. «Вчера получила от вас письмо, которому была очень рада, – писала Ольга Астафьевым 28 мая 1981 года, – прочитав его, я конечно сразу же поняла, что Толя в Уссурийск не поедет, это он только вам так сказал, а приедет он сюда, в Пермь. И оказалось, что моё предположение оказалось правильным, т. к. сегодня утром он приехал и позвонил мне на работу, чтобы я вышла за проходную, я вышла, спросила, зачем приехал, он ответил, что ему негде жить, я сказала, что там тебе были созданы все условия и если бы вёл нормальный образ жизни, то и жил там спокойно. Сказала, что к себе я больше его не пущу, т. к. мы только начали жить мирной спокойной жизнью, а он приехал нам опять воду мутить»[75]. С Анатолием они так больше и не сошлись, что не мешало Ольге поддерживать отношения с Виктором Петровичем и Марией Семёновной все последующие годы.

В августе 1980 года в Красноярск прилетали Ирина и Витя. Мария Семёновна, как и всегда, расставалась с дочерью и внуком с тяжёлым сердцем, но рассчитывала, что эта поездка склонит Ирину к переезду в Сибирь, чего не произошло: она решила остаться в Вологде и жить самостоятельно. «Я-то начну работать и всё выдюжу, – писал Астафьев критику Валентину Курбатову, – а бабке без внуков будет одиноко. Ну ладно, не мы первые, не мы последние живём в разлуке с детьми и внуками. Не было этого у нас никогда, вот и боязно за них»[76].

Но пока Виктору Петровичу не до писательства, у него прорва административно-бюрократических забот. Если с разгрузкой и обустройством ему могли помочь родственники и близкие люди, если строительством на участке в Овсянке занимались рабочие Дивногорского завода низковольтных автоматов, директор которого В. П. Шаповалов по поручению крайкома шефствовал над писателем, то составлять заявления и стоять в очередях, чтобы получить прописку, установить в квартире телефон и охрану, встать на всевозможные учёты, приходилось самому. В свободное время писатель смотрел телевизор и читал книги, несколько раз побывал на съёмочной площадке фильма Игоря Таланкина «Звездопад» – сцены детства главного героя снимались на Мане и в Дивногорске. Но вопреки житейским хлопотам, кажется, наступал долгожданный покой, которым он делился с воронежским писателем Анатолием Абрамовым: «Письмо Ваше нашло меня в родной Сибири, в родном селе, посреди осенних дел в огороде, который я, к ужасу моих тёток и родичей, превращаю в лес, как я делал и всюду, где жил, а они же садили помидоры, картошки! […] Переезды в нашем возрасте – дело трудное и сложное, было бы ещё труднее, если бы не родное село. Городская квартира пока мне совершенно чуждая, и в город я езжу по нужде и неохотно. Но здесь и климат, и многое действует на меня умиротворяюще, лучше стало с лёгкими, голова меньше болит, и суеты пока меньше, и многолюдства пока удаётся избежать»[77].

Мария Семёновна приехала к мужу во второй половине сентября. Пока на время, в гости – не решены ещё жилищные проблемы в Вологде: нужно было сняться с учётов, выписаться и освободить от имущества квартиру, сдать ордер. Громкое имя не только открывает двери в высокие кабинеты, но и может навлечь на его носителя могущественных недоброжелателей. Председатель жилищно-строительного кооператива категорически не хотел включать Андрея, чья семья ютилась в съёмной квартире, в число пайщиков. Не было определённости с жильём для Ирины: обкомовская квартира, в которой жили Астафьевы, считалась служебной, поскольку оба супруга состояли в Союзе писателей СССР, и разменять её было нельзя. Кроме того, им как профессиональным писателям полагалось 20 квадратных метров дополнительной жилплощади сверх нормы; Ирина такой привилегией не обладала, поэтому если и смогла бы остаться в родительской квартире, то только с подселением. Марии Семёновне пришлось потратить немало нервов, чтобы «выбить» для дочери новую квартиру. Существенную помощь оказал председатель Вологодского облисполкома В. А. Грибанов.

В день возвращения в Вологду, 10 ноября, у неё случился тяжелейший приступ аппендицита. Узнав об этом, Виктор Петрович по-настоящему испугался: «Н-ну дела! Да хорошо хоть не в пути случилось-то! Господи, есть у нас ещё свой спаситель, то из водохранилища вынет (в 1967 году М. С. чуть не утонула в Камском водохранилище – прим. авт.), то до дому довезёт. […] Я всё ещё мучаюсь виной, что обидел тебя (речь идёт о событиях 14–15 мая – прим. авт.), но, я думаю, что если б был здоров, так, наверное, и не обидел бы тебя! Прости меня, ради чёрта!»[78].

В декабре Астафьев навестил семью в Вологде и побывал в Москве, на 5-м съезде писателей РСФСР. Новый год встречали порознь. Роберт Балакшин записывает в дневнике 1 января 1981 года: «Вчера в 22-м часу пошли к МС (поздравить с Новым годом), у них Четниковы, Н[адежда] Петухова (подруга М. С., жена писателя Анатолия Петухова – прим. авт.), звонил ВП из Красноярска, я очень хотел словечко ему сказать, но не попросил…»[79].

«Я по-прежнему живу один, – писал Виктор Петрович 21 января 1981 года, – и поскольку эта воля мне впервые в жизни, не могу ей нарадоваться и сожалею, что раньше почему-то за неё не боролся. А тут ещё погода моя, родная – мороз и солнце, действительно, чудесно! Я впервые за много зим без обострения, без гриппа, соплей и кашля. Так ли хорошо, что и боюсь иной раз: проснусь – всё кончится! Налаживается помаленьку и в Вологде всё. Марья Семёновна поправляется, Андрей, по её "стопам" попавший с аппендицитом на операцию, уже дома, Витенька ходит в садик. И вообще у меня ощущение такое, что врозь нам уже лучше. Но может и обманчивое, может и мираж»[80].

Мария Семёновна, разумеется, считала иначе. Разлука с мужем, который, казалось, отдалялся от неё и не слишком этим тяготился, была мучением. Её, привыкшую организовывать жизненное пространство Виктора Петровича и всё контролировать, беспокоили и его эмоциональные срывы, и беспомощность в быту, и невозможность, находясь на дальнем расстоянии, сдерживать всяческие дружеские посиделки, в которые он вовлекался. Терзаемая неизвестностью, она пыталась найти поддержку у подруг. «Трудно вам сейчас, Мария Семёновна, но поверьте, всё наладится, надо только перетерпеть и "замыкание" Виктора Петровича, и "переоценку ценностей". Такая уж планида у русской бабы – всё перетерпеть, – утешала заведующая редакцией советской прозы издательства "Молодая гвардия" Зоя Яхонтова. – Почти в тот же день, что мне передали Ваше письмо, Коновалова (Зинаида Коновалова – редактор "Молодой гвардии" – прим. авт.) получила письмо от Виктора Петровича. Насколько можно из него понять (этот "каллиграфический" почерк каждый раз приводит нас в умиление), Виктор Петрович занят самосозерцанием и философским осмыслением жизни. Письмо невесёлое, и у меня сложилось впечатление, что игра в одиночество скоро потеряет для него интерес. Всё-таки этот пресловутый "опасный возраст" у мужиков чаще всего выражается в таких вот "взбрыкиваниях", которые кажутся им проявлением характера. Потом всё проходит, сколько уж таких семейных взрывов приходилось наблюдать»[81].

Однако разлука подошла к концу: вечером 13 февраля на поезде «Вологда – Москва» Мария Семёновна покинула город, в котором прожила одиннадцать лет. По пути в Красноярск у неё было много времени для воспоминаний о прошлом и размышлений о будущем. «Мы долго, 24 года, прожили на Урале, сначала в Чусовом, затем в Перми, а потом – на нейтральной полосе – в Вологде, – рассказывала она своей подруге Надежде Игнатенко в 1987 году. – Там нам жилось тоже благодатно, были добрые друзья, кроме того, близко и Москва, близко и Ленинград, и дети, и внуки на глазах были. Но… Настало время, когда ностальгия по родине, по Сибири, так сильно о себе заявила, что Виктор Петрович засобирался уезжать, торопливо, без раздумий, без оглядки, как говорится. Переезд сюда был трудный, вернее сложный и очень, и причин тому было немало. Хотя я вроде серьёзный человек и многое могла бы понять, и принять, и не противиться этому переезду хотя бы потому, что мы на моей родине прожили так много лет, что он был вправе сказать: "Теперь пора жить на моей родине". Но мотивом главным было то, что В. П. утрачивает многое из "сибирского", даже говор забывает… Но когда он купил в деревне дом, а позже во дворе построили и отдельную избушку-кабинет, и можно жить "среди народа", то мне думалось: скажи он, что едем в Сибирь на два-три месяца, на зиму (или на лето), я бы сходу собрала чемоданы, машинку, и мы бы двинули… Но понадобилось ломать всё: и "обстановку", и жизнь, всё это потребовало много сил, здоровья, времени…»[82]. Последнее отметил и Виктор Петрович, встречавший жену в аэропорту: «Позавчера ко мне прилетела Марья Семёновна, стало повеселей и посвободней со временем, а то быт съедал его, вот я и отписываю письма. Зима идёт к концу, и всё уладилось – Марья Семёновна сменяла квартиру для дочери, устроила всех и сама более или менее в порядке явилась домой, но, конечно, до прежней Марьи Семёновны пока далеко. Я как увидел её идущую с самолёта, сердце упало – совсем усталый, больной и уже очень пожилой человек»[83].

С момента переезда до смерти Ирины в 1987 году Виктор Петрович побывал в Вологде шесть раз, а Мария Семёновна – порядка двенадцати. Нечастые свидания с детьми и внуками обостряли тоску по ним, но писатель не жалел о своём решении. Вологодский период жизни, начавшийся в атмосфере единения и дружбы, даривший вдохновение и радость творчества, принёсший всенародную известность, окончился тем не менее личностным тупиком. С каждым годом приступы депрессии и апатии становились непреодолимее, постоянное нездоровье вызывало раздражение и усталость, которые усиливались повседневной суетой. Но стал ли переезд в Сибирь выходом из этого тупика? Может быть, нужно было переселяться в Москву? Виктор Петрович считал, что в столице с её праздностью и бюрократизмом у него не осталось бы времени для работы, на которую он тратил последние запасы физической и душевной энергии.

Среди близких Астафьеву людей не было общего мнения о его возвращении в Сибирь. Писатели Николай Яновский, Евгений Городецкий, Василий Юровских, Иван Акулов поддержали решение Виктора Петровича, а вот Мария Семёновна или, например, Валентин Курбатов поначалу оценивали целесообразность переезда скептически. «В общем, пока я не увидел, что переезд был необходим и что он благодетелен, – рассуждал Валентин Яковлевич в письме к Александру Борщаговскому в июне 1981 года. – Да ещё слава, которую ему в Красноярске делить не с кем и надо носить одному, принимая автобусы паломников, которые ждут сокровенного слова (что может быть тягостнее для души?)»[84]. Действительно, Астафьев был самой крупной и яркой фигурой в литературе Красноярского края и прекрасно понимал степень влияния, которое он мог оказывать и на собратьев по перу, и на власть, и на жизнь региона в целом. Но вряд ли всё это могло вскружить ему голову всерьёз: заслуги и талант писателя получили всеобщее признание задолго до возвращения на родину, возраст и опыт помогали переносить неумеренные подчас дифирамбы, в глубине души, впрочем, воспринимавшиеся как нечто должное.

Относившийся к Астафьеву с глубочайшим пиететом, мягкосердечный Валентин Яковлевич всё же не боялся спорить со старшим другом и даже слегка поучать его: «Раньше Вас лечила природа, родовая память, наследованная баушкина кровь с её здоровой соразмерностью и покоем поля, дерева, неба, родная земля лечила, потому что была вдали и далью очищена. А теперь, когда она рядом, в ней дурное на глаза первым лезет и душа осердилась»[85]. Он делал такие выводы на основе творческих замыслов писателя: «Думаю, Вам будет трудно с романом, потому что по фрагментам, которые Вы мне рассказали, Вы как-то не видите героев, как бы их, бедных, устроить по-человечески и, чтобы не лгать, приканчиваете одного за другим. Ожесточение сердца угадывается сразу и в "Затесях", и в "Зрячем посохе", доходя до степени неживой, словно Вы сами себя заводите»[86].

Небольшие отрывки из книги воспоминаний о литературном критике Александре Макарове «Зрячий посох», начатой в 1978 году, публиковались в журнале «Смена» и в первом сборнике публицистики «Посох памяти»[87], целиком же эту повесть, отвергнутую весной 1979 года журналом «Наш современник» по цензурным соображениям, читали немногие, в том числе Константин Симонов, бывший однокурсником Макарова в Литинституте, и Яновский, которому Виктор Петрович предоставил рукопись для работы над монографией о своём творчестве.

Первоначально писатель был готов к купированию авторского текста, лишь бы сохранить в полном объёме письма Александра Николаевича, составляющие значительную часть «Зрячего посоха». С другой стороны, выхолащивать в угоду редакторам-перестраховщикам собственные мысли о самом главном, о том, что столько лет окрыляло, мучило и составляло смысл существования, – о литературе – стало уже невмоготу, поэтому повесть, работа над которой была возобновлена в Сибири в 1981–1982 гг., на шесть лет «легла в стол». За эту книгу 11 декабря 1991 года, за две недели до распада Советского Союза, автору была присуждена Государственная премия СССР (компанию «Зрячему посоху» составил роман Исхака Машбаба «Раскаты далёкого грома» и сборник стихотворений Булата Окуджавы «Посвящается Вам»).

Параллельно Виктор Петрович готовил второе отдельное издание «затесей»[88], уникальность которого была в том, что они впервые получили ставшее впоследствии каноническим разделение на так называемые «тетради». В сборник вошло много новых миниатюр, которые автор создавал уже в Сибири, не особо рассчитывая на их появление в печати, зато был изъят рассказ 1968 года «Русский алмаз». «Вот с трудом, со скрежетом вылезла на свет книга "Затесей", – писал Астафьев Юровских 24 января 1983 года, – но следующую вещь, "Зрячий посох", с трудом законченный, уже никто целиком не берёт, роман не возьмут и подавно. Надо приучать себя к новому уклону жизни, писать для стола. Сознание и знание того, что в столах лежала и лежит лучшая литература, укрепляет меня, да и не в моей это воле что-то изменить, подладить и подладиться. Наступил ещё один, наверное, последний, самый сложный этап жизни и работы, и тут уж ничего никому не поделать»[89]. Писатель абсолютно прав: впереди был главный труд, ради которого он и уезжал в Сибирь, magnum opus – неоднократно упоминавшийся, но не называвшийся в этой статье роман «Прокляты и убиты».

Замысел этот не давал покоя Астафьеву как минимум с мая 1966 года, когда он, оказавшись в Новосибирске (сдавал в журнал «Сибирские огни» повесть «Кража»), побывал в районе дислокации 21-го запасного стрелкового полка, в котором служил с октября 1942 по февраль 1943 года. Тогда-то он и решил в перспективе написать три повести, косвенно продолжающие «Перевал», «Кражу» и «Страницы детства» (будущий «Последний поклон»), провести героя через запасной полк, занимавшийся подготовкой новобранцев, через действующую армию и поместить его в реалии первых послевоенных лет – показать тем самым судьбу своего поколения. В 1970 году, вернувшись из совместной с журналистом Вадимом Летовым поездки в Салехард и по низовьям Оби, Виктор Петрович начал повесть «Инвалид войны» (задумка имела альтернативное название «Весёлый солдат») об уроженце этих мест, но тогда работа не была завершена и хаотично продолжалась в течение всего десятилетия: писатель собирал материал в Казахстане, на Украине, в Польше, в ГДР, повесть трансформировалась в роман, окончательно оформилась его трёхчастная структура, появилось название и ещё несколько незавершённых черновиков. «В Крыму под дождь и слякоть, – писал он Яновскому 20 июня 1978 года, – обдумывал я будущую книгу о войне. Получается трилогия – первая часть – запасной полк: "Чёртова яма", вторая – фронт, плацдарм: «Бездна» (вышла под названием «Плацдарм» – прим. авт.), третья – доблестная послевоенная жизнь: "Весёлый солдат" (не была окончена – прим. авт.) – весь роман останется с прежним названием "Прокляты и убиты"»[90].

Но и в Сибири взяться за роман не удавалось. Летом 1981 года в Овсянке велось строительство гаража и дровяника, это практически парализовало и творческую, и любую другую деятельность. Виктор Петрович называл происходящее БАМом на Овсянке, имея ввиду постоянный грохот, а Марии Семёновне было вроде бы не до шуток, но и в ней эти трудности, кроме раздражения, разжигали даже какой-то азарт: «…приезжаю туда, принимаюсь мыть, прибирать, топить печку, варить, кормить – и себя, и работяг, а они! – вот уж воистину комсомольско-молодёжная стройка: почти два месяца строят эту клетку! Потом грею воду, мою посуду, подтираю полы – грязь же во дворе, раз идёт строительство, а значит, и в избе. Вроде только сяду за машинку или возьмусь за книжку, как ту же явится которая-нибудь тётка и сходу: "Лежишь?" или "Печаташ?" – откладываю, грею чай, угощаю и пережидаю, когда уйдут… В. П. утверждает, что им скучно, будто я массовик-затейник»[91].

Нелегко, небыстро, но всё-таки входила повседневная жизнь писателя в привычное русло: с осени по весну он жил в Красноярске, тёплое время года проводил в Овсянке. Мария Семёновна, считавшая последние вологодские и первые красноярские годы самыми сложными в их семейной жизни, не любила, когда он туда уезжал, и долго считала село чужим.

Нескончаемые околополитические баталии, с одной стороны, изматывали и ожесточали писателя (что и предсказывал прозорливый Курбатов в начале восьмидесятых), а с другой – давали определённую подпитку и силы для творчества, зачастую обуславливая его тональность. Последние главы «Последнего поклона», написанные в 1991 году, начисто лишены умильности, которая была присуща, например, «Монаху в новых штанах» или «Коню с розовой гривой»: «Оставшиеся ещё в живых гробовозы помнят дедушку и бабушку, редко – прадеда и прабабушку. Новожители не помнят, не знают и знать не хотят никого и ничего. Рождённые с тюремной моралью "умри ты сегодня, а я завтра", они живут сегодняшним днём, с растренированной памятью, угасающим сознанием, и только жажда наживы и поживы ещё руководит их инстинктами, движет к близкой цели. Даже собаки повыродились, вместо благородной труженицы лайки бродят по улицам и переулкам трусливые, грязные чудища, в которых смешались все собачьи породы и земные эпохи» .

Однако время показало, что Астафьев в своём стремлении домой, в Сибирь, в Овсянку – был прав. Переезд хоть и привёл к слому привычной жизни, но помог преодолеть последующие удары судьбы, на которые она, как всегда, не скупилась. 19 августа 1987 года в Вологде скоропостижно скончалась Ирина. Родители, потерявшие вторую дочь, решили похоронить её в Овсянке, переставшей после пережитого горя быть причиной семейных раздоров. Смена политических декораций в 1991 году, как бы её ни приветствовал писатель, вселяла растерянность и беспомощность перед неопределённостью будущего. Выдерживать все испытания, справляться с вихрем отрицательных эмоций помогала избушка в родном селе, которое он порой идеализировал, порой нещадно ругал, но всегда бесконечно любил. К счастью, Виктору Петровичу, часто повторявшему, что он вернулся на родину помирать, было отмерено много лет жизни и работы на этой «истинной земле», которую он увековечил в своей прозе.

Использованные аббревиатуры:

ГАКК – Государственный архив Красноярского края

КККМ – Красноярский краевой краеведческий музей

Автор: зав. сектором «Интеллект-центр» Мемориального комплекса В. П. Астафьева Евгений Парфёнов

Примечания:

1. Астафьев В. Сопричастный всему живому // Наш современник. 1973. № 8. С. 167.
2. Медведев Ф. У Виктора Астафьева, на Енисее. Печальные беседы с автором «Печального детектива» // Огонёк. 1986. № 31. С. 9.
3. ГАКК Ф. Р-2453. Оп. 4. Д. 64. Л. 51. Книга записей актов о рождении Емельяновского района: Мининский сельсовет; Михайловский сельсовет; Покровский сельсовет; Стрешневский сельсовет за 1924 год.
4. КККМ ОФ 12665/2. Л. 13. Военный билет НЮ № 0416415 В. П. Астафьева, выданный Ленинским районным военкоматом. 11.08.1962.
5. Ныне Пермский край
6. КККМ ОФ 13908/60. Л. 3. Трудовая книжка Астафьева В. П. 05.12.1945.
7. КККМ ОФ 12802/2. Л. 19. Трудовая книжка М. С. Астафьевой-Корякиной. 19.01.1939.
8. Корякина-Астафьева М. С. Знаки жизни. – Красноярск: Кн. изд-во, 1994. С. 40–41.
9. КККМ ОФ 13908/60. Л. 4. Трудовая книжка Астафьева В. П. 05.12.1945.
10. КККМ ОФ 12802/2. Л. 19. Трудовая книжка М. С. Астафьевой-Корякиной. 19.01.1939.
11. Корякина-Астафьева М. С. Указ. соч. С. 122.
12. Письмо В. П. Астафьева Н. Н. Яновскому от 13.05.1980 // Яранцев В. Н. Литературные диалоги. – Красноярск: ИД «Класс Плюс», 2018. С. 196.
    
13. КККМ ОФ 12813. Л. 36. Дневник М. С. Астафьевой-Корякиной. Запись от 04.04.1980.
14. Астафьев В. П. Нет мне ответа… Эпистолярный дневник 1952–2001. – Иркутск: Издатель Сапронов, 2009. С. 70.
15. КККМ ОФ 12684/11. Письмо журналиста И. С. Степанова другу В. П. Астафьеву. 23.09.1965.
16. Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 71.
17. Ермаков В. Солнечная сторона. Фотоповесть // Енисей. 2004. № 1. С. 28.
    
18. КККМ ОФ 12715/12. Письмо А. М. Домнина, поэта, прозаика, члена СП СССР. Февраль-март 1969 года.
19. КККМ ОФ 12738/43. Письмо Фомина Л. А., прозаика, журналиста, члена СП СССР В. П. Астафьеву. 20.01.1969.
20. Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 139.
21. Яранцев В. Н. Литературные диалоги. С. 44.
22. Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 149. Цитируемый фрагмент в данном издании ошибочно датирован июнем 1969 года.
23. Письма В. П. Астафьева В. И. Ермакову (1971–1979). – Красноярск: ООО «Издательство Поликор», 2018. С. 19.
24. Астафьев В. П. Ода русскому огороду // Астафьев В. П. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 8. – Красноярск: ПИК «Офсет», 1997. С. 9.
25. Письма В. П. Астафьева В. И. Ермакову. С. 23.
    
26. КККМ ОФ 12712/14. Письмо писателя Н. И. Волокитина В. П Астафьеву. Николай Иванович, по-видимому, ещё не привыкнув к новому году, ошибочно датировал своё письмо 10 января 1972 года.
    
27. КККМ ОФ 12692/5. Письмо В. И. Ермакова В. П. Астафьеву. Апрель-май 1973 года.
28. Астафьев В. П. Указ. соч. С. 9.
29. Письмо В. П. Астафьева В. И. Ермакову от 05.01.1974 // Письма В. П. Астафьева В. И. Ермакову. С. 66.
    
30. Щербаков А. Хождение за «Царь-рыбой» // Енисей. 2004. № 1. С. 10.
    
31. КККМ ОФ 12692/4. Письмо В. И. Ермакова В. П. Астафьеву. 06.06.1972.
32. КККМ ОФ 12713/1. Письмо писателя Н. И. Волокитина В. П. Астафьеву. 26.04.1973.
33. См. Замышляев В. Енисейский меридиан красноярских писателей // День и ночь. 2021. № 5. С. 17.
34. Письма В. П. Астафьева В. И. Ермакову. С. 66.
    
35. КККМ ОФ 12692/16. Письмо В. И. Ермакова В. П. Астафьеву. 28.03.1976.
36. См. Письма В. П. Астафьева В. И. Ермакову. С. 107–109.
37. Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 151.
38. Там же. С. 221.
39. КККМ ОФ 12731/32. Письмо писателя А. П. Соболева (Сибиряка) В. П. Астафьеву. 14.10.1974.
40. Георгий Афанасьевич Ладонщиков – советский поэт. Речь идёт о приёмной комиссии в Москве, рассматривавшей кандидата после его утверждения местным отделением.
41. КККМ ОФ 12733/18. Письмо Сальникова П. Г., прозаика, члена СП СССР, В. П. Астафьеву. 22.04.1975.
    
42. Астафьев В. П. Ловля пескарей в Грузии. Рассказ без сокращений и с послесловием // Астафьев В. П. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 13. – Красноярск: ПИК «Офсет», 1998. С. 333.
    
43. Вологодские затеси Виктора Астафьева: Материалы к творческой биографии писателя. – Вологда: Книжное наследие, 2007. С. 611.
    
44. Ермаков В. Указ. соч. С. 33–34.
    
45. КККМ ОФ 12714/37. Письмо Е. А. Городецкого, прозаика, члена Союза писателей СССР, В. П. Астафьеву. 28.08.1973.
    
46. Письмо В. П. Астафьева В. И. Юровских от 12.12.1976 // Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 254.
    
47. Там же.
48. Замышляев В. Указ. соч. С. 16.
49. КККМ ОФ 12713/17. Письмо писателя Н. И. Волокитина В. П. Астафьеву. 17.10.1977.
50. КККМ ОФ 12713/18. Письмо писателя Н. И. Волокитина В. П. Астафьеву. 27.12.1977.
51. См.: Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 263, 264, 271, 272; Волокитин Н. Соприкосновение // И открой в себе память…: воспоминания о В. П. Астафьеве: материалы к биографии писателя. – Красноярск: ИПК СФУ. С. 77–83.
52. КККМ ОФ 12713/19. Письмо писателя Н. И. Волокитина В. П. Астафьеву. 27.02.1978.
53. КККМ ОФ 12812. Л. 29–30. Дневник М. С. Астафьевой-Корякиной. Запись от 30.07.1979.
54. Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 302–303.
55. КККМ ОФ 12681/18. Письмо Вениамина Боровца В. П. Астафьеву. 25.10.1979.
56. КККМ ОФ 12717/2. Письмо Сергея Задереева, прозаика, члена СП СССР В. П. Астафьеву. 27.10.1979.
57. КККМ ОФ 12683/9. Письмо А. В. Драгунской, вдовы писателя В. Драгунского, В. П. Астафьеву. 1980.
58. КККМ ОФ 12781/11. Письмо В. А. Морозовой, ветерана Великой Отечественной войны, В. П. Астафьеву. 21.12.1979.
59. Письмо В. П. Астафьева И. С. Степанову. Конец 1979 года // Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 300.
60. Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 301.
61. КККМ ОФ 12734/50. Письмо Солнцева Р. Х., поэта, прозаика, члена СП СССР, Астафьеву В. П. [1979-1980].
62. КККМ ОФ 12813. Л. 38. Дневник М. С. Астафьевой-Корякиной. Запись от 04.05.1980.
63. Ныне Мариуполь.
64. Там же. Л. 40–41. Запись от 07–16.05.1980.
65. Там же.
66. Яранцев В. Н. Литературные диалоги. – Красноярск: ИД «Класс Плюс», 2018. С. 196–197.
67. КККМ ОФ 12813. Л. 41–43. Дневник М. С. Астафьевой-Корякиной. Запись от 07–15.05.1980.
68. Там же. Л. 44.
69. Балакшин Р. А. «Поминайте наставники ваша…» (отрывки из дневника) // Вологодские затеси Виктора Астафьева… С. 767. Запись от 15.06.1980.
70. Там же. С. 784. Запись от 16.07.1980.
71. Там же. С. 778. Запись от 27.06.1980 о событиях 24.06.1980.
72. КККМ ОФ 12681/11. Письмо Г. Н. Краснобровкиной двоюродному брату В. П. Астафьеву. 06.07.1980.
73. КККМ ОФ 12674/9. Письмо В. П. Астафьева жене М. С. Астафьевой. 24.07.1980.
74. КККМ ОФ 12674/18. Письмо В. П. Астафьева родному племяннику Марии Семёновны Анатолию. 04.07.1980.
75. КККМ ОФ 12826/13. Письмо Ольги Хорошуновой В. П. и М. С. Астафьевым. 28.05.1981.
76. Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 309–310.
77. Там же. С. 307.
78. КККМ ОФ 12674/14. Письмо В. П. Астафьева жене М. С. Астафьевой. 15.11.1980.
79. Балакшин Р. А. Указ. соч. С. 792.
80. Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 313.
81. КККМ ОФ 12821/39. Письмо Яхонтовой З. Н. Астафьевой-Корякиной М. С. [09.10.1980].
82. КККМ ВФ 9959/1. Письмо М. С. Астафьевой-Корякиной адвокату Н. А. Игнатенко. 1987.
83. Письмо В. П. Астафьева неизвестному адресату от 23.02.1981 // Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 314.
84. Уходящие острова. А. Борщаговский – В. Курбатов: Эпистолярные беседы в контексте времени и судьбы. – Иркутск: Издатель Сапронов, 2005. С. 88.
85. Крест бесконечный. В. Астафьев – В. Курбатов: Письма из глубины России. – Иркутск: Издатель Сапронов, 2002. С. 128.
86. Там же. С. 127–128.
87. См.: Астафьев В. Зрячий посох // Смена. 1979. № 6. С. 28–31; Астафьев В. П. Старший и младший (отрывок из «Воспоминаний») // Астафьев В. П. Посох памяти. М.: Современник, 1980. С. 7–14.
88. См. Астафьев В. П. Затеси. – Красноярск: Кн. изд-во, 1982. – 326 с.
89. Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 340.
90. Яранцев В. Н. Литературные диалоги. С. 150.
91. ВФ 9958/33. Письмо М. С. Астафьевой-Корякиной педагогу, краеведу, подруге В. С. Старковой. 04.08.1981.
92. См. От слов к делу? Переписка Н. Я. Эйдельмана с В. П. Астафьевым // Даугава. 1990. № 6. С. 62–67.
93. См.: Слово к народу / Ю. Бондарев [и др.] // Советская Россия. 1991. № 142. С. 1; Астафьев В. П. В редакцию «Литературной газеты». 20.11.1991 // Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 499–500.
94. Астафьев В. П. Вечерние раздумья // Астафьев В. П. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 5. – Красноярск: ПИК «Офсет», 1997. С. 328.