Отец

Об авторе | Тамара Семеновна Комарова родилась в 1948 году в деревне Первино Свердловской области. Окончила Уральский государственный университет. Более тридцати лет работает научным сотрудником Красноярского краеведческого музея. Автор книг по истории края. Заслуженный работник культуры Российской Федерации. Живет в Красноярске.

Родитель мой, по собственному определению, уральский кержак, был призван на Отечественную войну 23 июня 1941 года. Жены Клавдии дома не оказалось. Тетка побросала в самодельный заплечный мешок пару белья, буханку хлеба, еще какую-то снедь, долго молилась, крестила ратника. Благословив многократно, приказала:

- Иди, Семка, и только не оглядывайся.

Все еще мало верящему в происходящее, отцу достало терпения внять теткиному наказу. Миновались лужок под деревней с кочками по одну сторону, ложок с непросыхающей тиной на дне, редкий лесок с пятнами полян, и только переправленный сплавщиками через реку на берег, откуда начиналась станция районного городка Туринска, оглянулся: деревня на взгорье хорошо выделялась разросшимися тополями, тесовыми крышами.

Сразу попал солдат в пекло. Никакой подготовки не требовалось. Успел хлебнуть фронтовой жизни в конце 1939 – начала 1940 годов на проклятой солдатами полосе финской обороны, так называемой «линии Маннергейма». Несколько часов пролежали в снегу в студеную ночь. Отморозил руки, ноги, уши. Госпиталь. Хирург глянул на распухшие багровые уши:

- Резать.
- Нет.
- Тогда гангрена.
- Пусть лучше умру.

Спасли от калечества, но с ранней осени и до поздней весны с той поры не снимал отец шапку, никакого охлаждения потерявшие свою прежнюю форму уши не терпели.

Всю жизнь не мог забыть злополучный полуостров Ханко. На замерзшем льду внезапно появились финские лыжницы. Наши ребята в белых масхалатах, вероятно, не были замечены. Об «амазонках» ничего не знавшие, они с шутками и смехом решают окружить их и взять в плен. Но падает, хрипя, в корчах, один, другой. Визжа от страха и ненависти, девки кидали кинжалы и попадали точно в солдатское горло. Тут уж началось.... После расправы бойцы боялись поднять друг на друга глаза.

Вторая мировая война закончилась для отца в двадцати пяти километрах от Берлина. Через какое-то время, едва дав перевести дух, отправили в эшелоне на Дальний Восток. Но судьба больше искушать не стала. Пока добирался, военные действия с японцами закончилась.

Появившись дома осенью сорок пятого, около года не работал: по словам его первой жены, отходил от изнацельства. Бродил по деревне, лесу, промышлял рыбой, охотой. Мучился ноющими ногами, болями в желудке. Странствующие по деревням татары-коновалы наладили снадобье, которое помогло одолеть хворь. Не имея ничего другого, гимнастерку износил, что называется, в лепестки.

И только сойдясь с моей матерью, оставшейся вдовой в неполные восемнадцать лет с дитем на руках, оживился, встряхнулся солдат. Устроился в кузню и начал чертоломить, превратившись в рачительного хозяина. Теща выделила молодоженам 2 чашки, 2 ложки, чугунок, оставила старый дом. Все свободное время добывал зверя, птицу, рыбу. Золотые руки мастерили замки, железные зимние печки, своедельские ружьишки. Кто десяток яиц даст, кто литр молока, картоха своя. Тем и бились.

Воспоминания отца о войне были наполнены каким-то неистовым исступлением. Нельзя было фронтовику после нескольких контузий пить, в такие ночи он криком исходил, стараясь выплакать, облегчить непроходимую тоску, душевную надсаду. До сих пор не могу забыть эти ночи. На утро, опустошенный, замыкался, уходил из дома, льнул к природе - целительнице.

Отбившись от своих частей, бредут группами, одиночками. Сгоревшая деревня. На заброшенной гряде несколько сморщенных, уже склизких огурчиков. Жадно жуют. Неожиданно появляется из-за поваленного забора, человек, без ремня, без оружия. Невыгоревшие пятна от петлиц и шевронов на гимнастерке показывают чин немалый. Оглядывает притихших, приказывает:

- Остатки огурцов отдать мне!

Потеряли дар речи, ошалело молчат. А потом посылают, «по-боевому», едва сдерживаясь от самосуда. Исчезает за тем же забором.

И уж вовсе кощунственное: случаи убийства собственных командиров, гнавших без нужды на убой солдат ради благодарности командования. Разбери, чья пуля в бою достала. И горький отцовский плач: не жалели нашего брата.

Вышли из окружения. Трое суток допроса, не кормили, только давали воду. Сидящих по соседству пару пленных немцев кормили.

Переформирование, взвод проводной связи, линейный надсмотрщик; отныне сотни катушек с километрами проводов перетаскал на себе и в бою и в затишье. Не любил ночи, когда луна выкатывала на небесном поле и всем ликом открывалась земле. Давило чувство одиночества, заброшенности.

Вымотанный недосыпанием, голодом, несчетными атаками, с «боевыми двойными» или без, молил только об одном: Боже, убей сразу, только не калечь. Но теткины молитвы, видно, помогли: четыре контузии, одно ранение – редкая арифметика для человека, прошедшего две войны. В последние годы плохо слышал, от сильного волнения начинал заикаться.

Ко второму году войны, он уже ничего не боялся, вернее, устал бояться. Не выносил только одного – свиста падающей бомбы. Уже понимал, что уйдет она в сторону, но спазм страха вжимал в землю. До конца жизни это снилось, тонко, длинно кричал во сне; мама осторожно будила, иногда шутливо проговаривала:

- Кончилась бомбежка.

По воспоминаниям, был предан солдатской дружбе. Друга Ваньку пытался найти после войны, не смог. Выросший практически в сиротстве, не всегда евший досыта, отец, получив довольствие сухим пайком, делил его на все дни недели. Ванька же, здоровый молодой мужик, уметывал свой паек в два-три дня. Когда начинало от солдатских костерков тянуть варевом, парень уныло подавался в сторону. Отец снимал свою посудину, закрывал ветками, отыскивал приятеля, делил с ним трапезу.

Иногда в немецких блиндажах, с обтянутыми одеялами стенами, разживались сухофруктами и хлебом давней выпечки, хранившим удивительную свежесть. После фронта пользовался только деревянной ложкой: хватит, пообжегся за четыре года.

Сталина не любил: что это за главнокомандующий, если ни разу не выехал на фронт. Оспаривать фронтовика было бесполезно. На мой наивный вопрос, а видел ли он генералов, начинал восхищенно трясти головой:

- Ох и хром у них на сапогах был, ох и хром!

Всю свою нищенскую молодость отец мечтал о добротных хромовых сапогах, да чтоб голенище в гармошку. Единственным его военным трофеем стали хромовые листы кож, которые во время обысков последних эшелонов удалось скрыть. Но подначили его однополчане на обмен: листы пошли за швейцарские часы. Много лет спустя, принеся их из городской починки, спохватился поздно: часовщик, изящной тонкой работы цепочку, заменил другой, грубой. Глядя на гулянках на бабу из соседней деревни, обряженную в переливчатые заграничные шелка, материл мародера, обеспечившего трофейным тряпьем два поколения: я воевал, мне грабить было некогда.

За ратные успехи и неоднократные действия личным примером, отец на фронте был принят в партию. Выбыл он из нее уже после войны, не встал на учет. Причина была одна: раз начал заниматься домашними промыслами, чтобы выживать, стал «единоличником», - это уже с партийным билетом несовместимо.

Утром следующего дня измятые, трясущиеся мужики рассказывали, как проходило торжество. Директор центральной усадьбы сказал благодарственную речь в честь победителей, косясь в сторону наших ребят из «отделения № 5», прослывших самыми отчаянными. Выпив все, что было поставлено на общественный стол, мужики вынули заначку, прикончив и ее, отправили бывших разведчиков на поиски и те не подвели: пришли с добычей. А дальше пошло всеобщее братание, Шофера, по долгу службы бывшие трезвее других, начали сортировку фронтовиков по деревням Первино, Сутормино, Красново, Чеболтасово. Путали, пересаживали, перекладывали, а неблизкая дорога доканала победителей окончательно. Долго еще шумела деревня. Бабы пытались оспорить одна другую, что именно ее мужик ухомаздался больше, нежели другие, так натешился.

Постоянно молчащего отца многие побаивались. Соседка-вдова, бьющаяся с хлеба на воду с девочкой-подростком и сыном-мальцом с кривыми, изведенными рахитом ножками, часто виновато приходила, прося о помощи. Выпрямлял упавшую изгородь, подпирал бревном бок скособоченной избенки, молча, как бы не слыша слов благодарности, уходил. Во время копки картошки, прибрав свою, заходил на соседний огород, подхватывал без всякой помощи мешки, переносил во двор. Вдова с плачем, молитвами во здравии помощника семенила следом.

Преклоняю голову перед всевозможным мученичеством вдов, испытавших всю горечь одиночества на этом грешном свете. Преклоняю голову и перед женщинами, которые дождались своих изувеченных телесно и душевно мужей, и много-много принявших мытарств от болезненной непредсказуемости, гневливой раздражительности их. Русский человек невоздержан и на трезвую голову, а уж на пьяную… Многие же фронтовики пытались залечить ненастье душ своих именно таким способом.

А сколько детских душ надломила сорванная отцовская психика. Однорукий сосед - фронтовик с синей, обоженной порохом щекой каждую субботу устраивал своим сыновьям профилактику: порол ремнем за имевшие место шалости и числом вперед за несодеянные.

Мне, битой отцом единственный раз в жизни, запомнилось это навсегда. И причина-то была пустяковая. Побелевший, как мел, он сорвался с лавки и солдатским ремнем, концом с пряжкой, вытянул по тощей спине, просек кожу. Затянувшуюся в крике, меня вырвала мама, трясла, стучала по спине, крик не обрывался, уже дыхания не доставало. И только, когда плеснули в лицо холодной водой, отпустило. Отец обхватил голову руками и заплакал, а потом исчез из дома. И долго, долго виновато наблюдал за мной издали, не решаясь подойти.

Послевоенный, чахлый ребенок, я появилась на свет, когда отцу было 35 лет, а маме 24. Не мог наглядеться на «единственное дите» немолодой родитель. Не раз жена пыталась урезонить безграничное чадолюбие, помахивала перед носом пальцем: «Испотешишь, испонежишь, че будет?

Пил отец нечасто. Но сколько длинных, бессонных ночей провели мы с матерью, когда, выпив, под наплывом пережитого когда-то, тосковал и бился отец до рассвета, перебирая лоскуточки горькой своей жизни. А попытки суицидов? Сморенные сном, полусидя, полулежа, полуодетые, сколько раз мы были вздернуты диким криком. Вылетали в избу, не зная, что думать и что делать. Отец шел в рукопашную: тело в броске, руки согнуты в локтях, завязки кальсон бьют по босым ногам, половики свиты. На белом до синевы лице, немигающие безумные глаза. Попытки совладать были бесполезны. Закаменевшее тело не гнулось. Употребление силы приводило только к новой вспышке гнева. Отвлекали, уговаривали.

Отходил медленно, становился вялым. Садился на лавку, мелко дрожал, дергающими руками тянул в разные стороны майку, начинал зябнуть. На слова, скоро ли угомонится и даст покой, кричал:

- Не трогайте фронтовика!

И с силой, кулаком по груди:

- Здесь же все истерзано!

Реки слез проливались в такие ночи. Крупные, как у ребенка, градины катились ручьем, отец не успевал их осушать: растирал по лицу, коленям, подхватывал ладонями. Я гладила его по голове; под сострадательной рукой он затихал. Особенно страшно было тогда, когда отец, не выдержав мучительных видений, обхватывал голову руками и кричал, долго, надрывно:

- Оо-о-о-ё. Оо-о-ё.

Пугаясь, начинала плакать я. Мама несла воды тому и другому. После таких срывов на отца нападал «едун». Навалившись грудью на столешницу, собрав в морщины упрямое чалдонское чело, долго ловил скользящий груздь. Безнадежно махал рукой, тащил в рот, что доступнее. Медленно жевал, уставившись в одну точку. Мама роняла:

- Утих, родимый.

Дальше шел привычный ночной репертуар. Как правило, вначале - исполнение любимых песен «По мурманской дорожке» и «Хас Булат удалой», следом шли военные песни с плачем, причетами, жалостливыми комментариями. Незадолго до смерти обзавелся гармошкой, имея великолепный слух, подбирал любые мелодии. Так и тосковали с гармонью на пару повсюночно. И смех, и грех, как говорится. Дальше следовало обсуждение с самим собой надобности правительственных мер. Отец ни одного партийного руководителя страны верно по фамилии не называл, намеренно. Припоминается один: Громыко – Горемыка.

Часам к четырем утра ночной боец успевал взять несколько высот, привести «языка», оглашая избу немецкими запомнившимися фразами, проползти по ее периметру и «наладить связь». Когда репертуар был исчерпан, являлась необходимость обсудить болезненную тему: недокомплект в домашнем хозяйстве. Просеменив в горницу, отец тормошил мать и сорванным за ночь, задушевным голосам начинал:

- Анютша, просыпайся, разглуздайся. Вот коровка и подсвинок у нас есть, куриц маловато, а вот овечек совсем не держим, а?

Мама, не раскрывая глаз:

- Уймись, плистень.

Не выдержав такого несогласия в семейных интересах, супруг взрывался как порох:

- А-а, с тобой все царство небесное проспишь.

И понесло. Иногда доведенная ночным гомоном и бессонницей до изнурения, мать срывалась с кровати, обхватывала, подсыхающее с годами тело мужа пополам, перекидывала на старый, стонущий изношенными пружинами диван, прижимала коленом, приговаривая:

- Доварначился? Лежи. Докуда дичеть будешь? Думаешь, я с тобой пособиться не могу?

Совершенно уничтоженный, отец не сопротивлялся. Если же удавалось высвободить голову, победно кричал:

- Гвардия не сдается!

Втиснутый в диван, приняв свою обреченность, фронтовик опять начинал исходить слезами, причитая, что он в семье есть не кто иной, как раб африканский. Выдумщик на такие сравнения он был великий. Мама, немного отошедшая, уже спокойнее:

- Вой, вой, меньше ссать будешь.

А тот еще горше:

- Работаю, как червь неусыпящий, а свободы нет, как нет.

Уже совсем обессиленного, заталкивали на голбец, который отец называл седалом, и там он медленно, утихал, ворочаясь, бормоча, стуча пятками по дощатому настилу. А мать шла к печи, досыпать уже было некогда. Иногда, понимая, что довел семейство до последних пределов терпения, родитель мой кричал:

- Простите, простите!

И показывая на левую половину груди:

- Это же есть не сердце, а это есть развратная система.

После бессонных, слезных ночей, отец мучился головными болями, ничего не ел, виновато поглядывал в сторону близких.

«Кровинку» свою отец надеялся видеть человеком образованным. Боясь, что профессора не примут его деревенскую девочку учиться, готов был завалить свинью и везти ученым людям взятку. Но обошлось без урона для хозяйства, я справилась сама. Сначала засобиралась было в геологию, повергнув родителя в полное отчаяние:

- Девчушка моя, да ты же у меня маломощная, в чем душонка только держится. А геологи, они по ровному месту не ходят. Ты же с рюкзаком на первой кочке и застрянешь.

Возгордившись от моего поступления в университет в Свердловске, не зная род будущей профессии, это ему казалось делом излишним, на любопытные вопросы отвечал так, как мог ответить только мой несравненный папа:

- А она у меня по высокому профилю пошла.

С этим «профилем» презанятная история была. Отец в своем кузнечном деле был большим мастером. Ковать лошадей приводили к нему из соседних деревень. Однажды я принесла из сельской библиотеки неизвестно как туда попавшую, книгу «Кузнечное производство». Отказывавшийся почти до смерти носить очки, он читал ее через лупу без оправы, отставив мизинец, низко склонившись, шепотом проговаривая текст. А так как книга читалась многократно, то мы с мамой вскоре свободно ориентировались в сталелитейном плавильном производстве, зная назубок профили и марки легированных и углеродных сталей.

Я не встречала в своей жизни человека, жившего в таком согласии с природой, как он. Она исцеляла его, была сладкой, никогда не надоедавшей утехой. В детстве я глубоко была уверена, что он понимал язык птиц (свистом подражал любой) и трав. Летом открывал в горницу крашенную голубой краской дверь со старинной латунной ручкой, просовывал в щель голову и, чтоб не напугать сонную, нараспев:

- Кукушо-о-нок мой, вста-а-ва-а-й. Птички уже почти все росы выпили, остальное солнышку досталось.

Лето было для отца святым временем года. В любимую им сенокосную пору и слова-то выходили у него уменьшительно-ласкательные: копешка, сенцо, навильничек. Но горе, если далече что-то загромыхало, а еще хуже забусило, тут уж доставалось всем: и святым и бренным. Спрятавшись под березами, курил частыми нервными затяжками, не отрывая взгляда от своего добра: опять надо ворошить, сушить, грести, копнить.

В жаркие летние дни, когда воздух стоял неподвижно и небо выцветало до бледного ситчика, отец выходил в огород, стоял, вслушивался, гладил рукой подсолнух, поворачивал голову на слабый писк утомившейся птахи, ворохнувшейся в огородной дурнине. Появлялась мама, осматривала огуречную гряду, радостно объявляя о первых «появышках», вставала рядом. В такие благостные покойные минуты они нежно именовали друг друга: Сеня, Нюся. Нехотя уходя, отец выдыхал:

- Эх, летечко, ты благославенное!

К нему в руки шло все: дичь, рыба, ягода. На спор мужики садились с удочками вдоль берега, а язи шли только к отцу. Его и прозвали колду-ном. Хотя доля правды была: мог заговорить на месяц больной зуб. На сенокосе визг: бабы змею увидели. В руки возьмет, пошепчет, а та, без-вольная, обвиснет. Отец только посмеивался. А рыбацкую везуху свою объяснял просто: уду надобно выбрать не кабы всякую, покупные крюч-ки довести до совершенства. Каждый крючок внимательно, с прищуром, просматривался на свет, подтачивался, подпиливался, пробовался на зуб. Как истинный рыбак, умел готовить и есть уху. Рыбка обрабатывалась столь совершенно, что оставался чистый, без малейшего повреждения остов, который мог служить наглядным пособием.

Однажды отцовское любимое занятие чуть не стоило ему жизни. Как-то со своим приятелем, фронтовиком-инвалидом, дядей Володей, накопали с вечера червей, весело переглядываясь, засобирались: накануне случилась халтура и рыбалка обещала быть особенно приятной. Надо сказать, что к увлечению своему мужики подходили куражливо, заранее предусмотрев и обговорив: место и время действия, приспособления лова. Прикрепили уды к рамам велосипедов и на расстоянии длины этих уд, волочащихся по земле, чинно последовали друг за другом. Дядя Володя ехал первым, ловко управляя педалями одной родной, другой протезной ногой. Отец, на старинном, с высоким сидением и крутой баранкой рулем велосипеде, выглядел чинно даже, надменно.

Вечерело, а рыбаки не возвращались. Мама забеспокоилась:

- Давеча все переглядывались, как собирались. Не иначе с заначкой поехали.

А когда начало темнеть, отправилась на поиски. Наша «пропажа» обнаружилась легко: молчун трезвый, веселенький отец был навязчиво говорлив, «во всю головушку», как с собеседником, так и сам с собой. Постояв на меже огорода, прислушавшись, мама на этот голос и побрела. И обезумела, увидев мужа лежащим, со свесившейся головой, на краю силосной ямы, наполненной талой водой. Немало скотины по весне перегибало в этих ямах, да и человек без посторонней помощи не смог бы выбраться. С двух сторон ямы высились огромные кучи извлеченной земли.

Спешно оттащив отца от «утопели», привычно подхватив, повела рыбака домой. Тот всю дорогу пытался что-то пояснить, ноженьки его подламывались, тело прядало во все стороны, голос рвался. Несколько раз попали в бочажины, промочили ноги. Дома, пристроенный на лавку, отец поднял округленные, удивленные глаза:

- Ой, Анютша, где я был, где я был. Как не подниму голову, кругом Уральские горы.

Отдышавшись от смеха, мама отправилась за второй «пропажей». Дядю Володю поставить на ноги было делом куда более трудным: протез скоблил землю, не желая придать телу устойчивую позу. А затем еще два рейда, уже за велосипедами.

Отец помещен был на «седало» - голбец, дядя Володя на полу с ватником под головой. Постоялец он был надоедливый. Немного подремав, начинал передвижку: полз по избе, с грохотом натыкаясь на недвижимость. Но все, что препятствовало движению: табуретка, поленья, утварь – все это разбрасывалось в разные стороны. Мама поднималась, чуть не плача, водворяла пластуна на прежнюю позицию, но ненадолго. В качестве эксперимента, пытались как-то ночевальщика поместить в баню, но застали по утру развороченный край печки-каменки, и гостя с сорванными ногтями.

Феноменальным музыкальным слухом отец обладал от природы. Всем инструментам предпочитал «всхлипы» скрипки, любил татарские песни. Такой вот диапазон. Красивый человеческий голос его завораживал. Летними вечерами не засыпал до тех пор, пока не выслушает деревенских девок, ходивших с песнями из одного конца деревни в другой. Мощный чистый голос первой певуньи Вали Прищеповой, покрывавший весь хор, вызывал у него растревоженные протяжные вздохи. Возили ее на разные конкурсы, заслушивались знатоки, да не судьба была: нищая мать, две сестренки в полусгнившей избенке на конце деревни, только и осталось сельчанам наслаждаться даром этим невиданным.

Пел отец не как все люди: слова песни подхватывал с середины, громче всех, пристукивал ногой в такт, колыхался всем телом, где содержание достигало особого трагизма, почти рыдал. Поэтому две-три песни поддержал и уже весь душевно измаялся. А как только деревенская певунья, моя любимая бабонька Настя на два голоса с одноглазым соседом Петром заведут, тут уж и совсем мочи нет: облобызает отец певцов, оросит слезами, руки исцелует.

Любил домашние читки житейских историй, особенно о тяжкой женской доле. Сам, в каком бы состоянии не был, ни разу мать пальцем не тронул во всю жизнь. Слушал напряженно, прерывал иногда невоздержанными репликами, когда героиня подвергалась притеснениям и унижениям; утомившись перипетиями человеческой жизни, долго не мог заснуть, а на следующий день придет с работы:

- Анютша, я счас вздремну, а вечерком ты опять почитаешь.

Чистоплотен был до болезненности. Глядясь в зеркало, старыми ножницами выдергивал неаккуратно выросшие волоски в ушах, ноздрях, под-бривал брови, чихонастился, по выражению мамы. Еду она готовила всегда с плотно повязанной головой: не дай Бог волосок или уголек. А пьяненький, пил из одного стакана с собутыльниками, величая каждого «братом», всякого лобызал.

Всюду у него была своя, незатейливая эстетика. Ягода с сенокоса привозилась аккуратным букетиком. Глядел, как чадо его подхватывало ягодки губами, горестно вздыхал, гладя по худым лопаткам – крыльцам:

- Единственное дите приобрел и то не ест, не пьет.

Дичь фигурно нанизывалась на прутья, уловленная рыба прокладывалась листами; привозил охапки кувшинок, ставил в старое ведро под навесом. Во дворе чистота, «иголку зимой найдешь», все стоит, висит, закреплено на своем, устойном, привычном месте. И самые лучшие в деревне скворечники. Птичьи домовины тщательно конопатились, белились, вход устраивался с подветренной стороны, на вершинах - свежесрубленные елочки, жерди утверждались крепкие, чтоб птичье потомство не раскачивалось, не беспокоилось. А потом подолгу сидел на завалинке, наблюдая за обустройством новых соседей. Всегда под навесами была пара ласточкиных гнезд. Отец забивал под них гвозди, чтобы они не обрушились под тяжестью растущего потомства. О прилете грачей узнавал первым. И почти не уходил со двора, проверяя и без того ухоженное движимое и недвижимое имущество. Ушел из жизни - ласточки исчезли. Мама гнезда не убирала. Для меня до сих пор весна начинается с воспоминаний: просохшая завалина, на которой выстроились деревянные утки, вырезанные отцом. Предварительно, зимой, готовился, покупал краски. Мать выпускала кур. Так и видится: обновленные, переливающиеся разными красками утки-манки, и ошалевшие от дневного света куры.

Сам себе сделал лодку. Качели, горки, лоток для катания – мне. Увидев, как я перебираю цветные лоскутки, из проволоки согнул кровать для куклы, столик и два стульчика. Другого не имели, колхозное житье. В раннем детстве – резные пляшущие человечки на нитках, прикрепленные к лавке.

Много ли он видел добра в этой жизни? Побои до беспамятства отца-пьяницы только за то, что толковый мальчишка просился в школу; ранняя смерть отца и матери, оставшиеся на руках младшие брат с сестрой; подневольная женитьба чуть не в 16 лет, организованная «сердобольными» тетками; гибель восемнадцатилетнего братишки в войну, сгинувшая в тюрьме за буханку краденого хлеба сестра; две войны. Сколько еще должно было вместить в себя человеческое терпение, чтобы окончательно не сокрушиться? Только живя с мамой, он был по-своему счастлив. Любил ее. Знал, что не может она забыть первого, погибшего в начале сорок второго года, на двадцать первом году жизни. В самодельной, крашенной рамке, в верхнем ряду, помещались фотографии высокого, красивого Георгия, а внизу – отца. И ни разу не было матери упрека в такой последовательности. И только иногда, плача, сетовал:

- Ты меня, Анютша, не любишь.

Мама завела часы и одела покойному на руку: повеселее будет. Мужики срубили несколько молодых березок, закрепили по углам кузова, и под этот робкий, молодой шелест отправился мой несравненный Семен Иванович в свое последнее вечное пристанище. Утишились все страсти, прошли все боли, успокоился солдат.

Много лет уже нет его, а все слышу его голос. Вскоре после смерти, на полатях, нашли дневник. На пожелтевшем листе старой бухгалтерской книги отец констатировал свое ухудшающееся здоровье. И молю все эти года Бога за незабвенного моего родителя: прости ему все грешные деяния, вольные и невольные, ему и на этом свете ада достало. Если вижу кадры военной хроники, мечтаю несбыточно - а вдруг отец где-то на них окажется. Только узнаю ли я его, молодого.

Рассказ «Отец» был впервые опубликован в журнале «Знамя» в ноябре 2007 г., № 11. Редактор Ольга Трунова упомянула в нашей переписке, что была в Красноярске, где работала с В.П. Астафьевым над одной из его книг. Она просила добавить еще какие-то эпизоды в рассказ из жизни моего отца, который, по ее словам, «впечатлил» ее. Я добавила два, один - о сборах своих в геологию, второй забыла. Каюсь, что поскромничала, могла бы больше.

Май – это месяц нашей Победы. Недосягаемой Победы.

С уважением Т. С. Комарова. Старший научный сотрудник