По следам старой фотографии или сибирская одиссея Михаила Тюнина
Михаил Семенович Тюнин в Музее Приенисейского края. 1921-1922Осень 1918 года выдалась в Сарапуле промозглой и тревожной. Михаил Семенович Тюнин, человек уже немолодой – ему перевалило за пятьдесят, – стоял у окна своего дома и смотрел на улицу, по которой тянулись подводы с беженцами. Город, в котором он прожил лучшие годы, которому отдал музей, коллекции, архивные изыскания, стремительно пустел. Власть менялась, как погода в октябре, и каждый новый режим смотрел на таких, как он, с подозрением.
Решение уехать далось не сразу. Музей, его детище, бросать не хотелось. Но оставаться становилось опасным. Вместе с матерью, старой и уже слабой женщиной, Михаил Семенович влился в поток обозов, идущих на восток – в Сибирь, где еще теплилась надежда на спокойную жизнь.
Томск встретил их переполненными госпиталями, дороговизной и вокзальной суетой. Сняли комнату в деревянном доме на окраине. Мать быстро слегла: сначала жар, потом сыпь. Сыпной тиф, бич военного времени, косил людей без разбора — и белых, и красных, и тех, кто пытался остаться в стороне.
Михаил Семенович устроился на службу – переписывал бумаги в земельном отделе, брал любую работу. Деньги были нужны на лекарства и дрова. Он сидел у постели матери ночами, поправлял сбившееся одеяло, слушал ее прерывистое дыхание. В городе не хватало мыла, керосина, хлеба. Очереди за пайком занимали полдня.
В начале 1920 года, когда фронт приблизился к городу, стало ясно, что надо уходить дальше, в Красноярск. Но мать уже не могла встать. Знакомые, такие же беженцы, согласились приютить ее. Михаил Семенович уезжал с тяжелым сердцем, дав себе слово вернуться, как только устроится на новом месте.
Он не успел.
Письмо пришло через месяц: Мария Ивановна скончалась в городской инфекционной больнице 22 февраля 1920 года. Похоронили ее 25 февраля на местном кладбище, в мерзлую землю, в простом гробу. Извещение было казенным, сухим, без деталей. Михаил Семенович перечитал его несколько раз, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман пиджака.
С этого дня в анкетах, которые ему то и дело приходилось заполнять, он писал: «холост, родственников нет». Одинок.
Красноярск в 1920 году жил уже по новым правилам. Советская власть, как он сам позже лаконично замечал в автобиографии, «началась». В городе кипела работа: создавались отделы народного образования, национализировали библиотеки, собирали брошенное имущество. Михаилу Семеновичу выдали советский паспорт. Он получил должность делопроизводителя в земельном отделе – работа скучная, но дававшая паек и угол.
Душа его, однако, лежала к другому. Вскоре он разыскал местных музейщиков. Красноярск, купеческий и культурный центр Енисейской губернии, имел давние музейные традиции. Тюнин, с его опытом и связями, был здесь человеком известным. Его знали по переписке, по публикациям, по сарапульским коллекциям. Встречи с краеведами, разговоры о судьбе архивов, о сохранении этнографического материала занимали все свободное время.
Летом 1920 года он отправился в экспедицию к озеру Шира. Не в качестве начальника, а так – попутчиком, наблюдателем. Но природная скрупулезность взяла свое: он зарисовал курганный могильник, составил подробное описание. Рисунки его отличались точностью, которую ценили профессионалы. Позже сам Геро фон Мергарт, австрийский археолог с мировым именем, справлялся о судьбе этого странного сарапульского музейщика.
Осенью 1920 года Тюнина назначили заведующим Енисейским музеем. Для него это было возвращение к жизни. Правда, реальность оказалась суровой.
Музей, основанный еще в 1883 году Александром Кытмановым, хранил богатейшие коллекции – более двадцати трех тысяч предметов. Но здание не отапливалось. Зимой работать внутри было невозможно: пальцы примерзали к бумагам, чернила застывали. Пришлось ограничиться внешней работой — сбором материалов, книг, случайных коллекций. Он ходил по городу, выискивал у букинистов и в брошенных домах издания, вышедшие в Енисейске, – все, что могло пригодиться для будущего каталога.
Весной, когда лед тронулся и солнце прогрело стены, началась настоящая музейная страда: чистка, проветривание, просушка коллекций. Меховые одежды инородцев поедены молью. «Выколачивание», – писал Тюнин сухо. Но за этой канцелярской сухостью стояли часы тяжелой ручной работы.
Вместе с помощником Плотниковым они составляли списки памятников. Церкви Енисейска, часовни Туруханского края, старинные иконы – все это уходило, гибло, растаскивалось. Они торопились зафиксировать хоть что-то, оставить след для будущих исследователей.
Полярная экспедиция стала для Тюнина неожиданным подарком судьбы. Начальник гидрографического отряда К.К. Неупокоев согласился взять музейного работника на судно. Для Михаила Семеновича это был шанс, выпадающий раз в жизни.
Суровые берега Енисейского залива, остров Диксон, развалины древних поселений. Тюнин собирал растения, мхи, лишайники, подбирал кости животных. Он снова почувствовал себя исследователем. Зарисовки развалин и раскопок у Диксона, сделанные вместе с археологом Н.К. Ауэрбахом, позже вошли в научный оборот.
Обратный путь оказался испытанием. Пароход, работавший на дровах, требовал рук. Участники экспедиции грузили топливо, ворочали тяжелые поленья, мерзли на пронизывающем ветру. Две недели они были не учеными, а чернорабочими, но добрались до Красноярска.
В Красноярске Тюнин устроился секретарем Государственного музея Приенисейского края. Это был спокойный, кабинетный год. Он приводил в порядок бумаги, регистрировал поступления, участвовал в работе по концентрации книжных фондов. В Енисейском центральном книгохранилище оседали издания из реквизированных библиотек; Тюнин, вероятно, занимался их разбором и каталогизацией.
Но что-то внутри него уже сломалось. Может быть, смерть матери, может быть, усталость от постоянной неопределенности, от анкет, пайков, подозрений. Советская власть не стала для него своей. Он был человеком старой формации: музейным подвижником, библиографом, исследователем. Ему трудно было дышать в атмосфере идеологического контроля и бюрократизации науки.
В 1923 году он получил разрешение на выезд. Сел на поезд, идущий на восток. За окном проплывали сибирские леса, станции с заснеженными платформами, города, в которых он пытался найти пристанище. Впереди был Харбин – русский город на китайской земле, где собирались такие же, как он: потерявшие родину, но не потерявшие себя.
Михаил Семенович Тюнин уезжал из Сибири с небольшим чемоданом, в котором лежали документы, зарисовки и несколько исписанных тетрадей. Больше у него не было ничего. Но именно эти бумаги, спасенные в огне Гражданской войны, стали основой его будущей научной работы в эмиграции.
В фондах Красноярского краевого краеведческого музея хранится групповая фотография сотрудников, сделанная в период работы М.С. Тюнина в 1920-е годы. Однако не все личности запечатлённых на снимке людей оставались установленными. Изучение архивных и музейных материалов позволило атрибутировать одного из ранее неизвестных на данном снимке.
Сопоставление архивных материалов – документов о службе М.С. Тюнина в Красноярском музее и имеющихся сведений о его внешности – позволяет утверждать, что среди сотрудников, запечатлённых на снимке, находится и герой данного очерка.
Для справки:
Михаил Семёнович Тюнин (1865 – после 1945) – музейный деятель, краевед, библиограф, один из создателей Сарапульского земского музея. Окончил Сарапульское и Московское реальные училища, Петровскую земледельческую и лесную академию в Москве. Владел винокуренным и пивоваренным заводами, был видным земским деятелем и нотариусом. Играл ведущую роль в создании земского музея в Сарапуле и формировании его коллекций по истории, этнографии и археологии Прикамья, поддерживал научные связи с известными исследователями, в том числе с финским археологом А. М. Тальгреном. Осенью 1918 года, спасаясь от Гражданской войны, М.С. Тюнин оказался вдали от родных мест и через Томск добрался до Красноярска. В 1920–1923 годах он работал в Енисейске и Красноярске: заведовал Енисейским музеем, был секретарем в Музее Приенисейского края, участвовал в создании Енисейского центрального книгохранилища, совершил экспедицию к устью Енисея и на побережье Северного Ледовитого океана, где собирал археологические и естественно-научные материалы. В апреле 1923 года эмигрировал в Харбин, став заметной фигурой русской эмигрантской культуры. В Харбине он занимался историей русской печати, библиографией, руководил отделом местной печати при Обществе изучения Маньчжурского края, составил фундаментальные указатели периодических изданий, выходивших на русском и других европейских языках, писал о духовно-нравственной литературе, первых харбинских журналах, Пушкинских днях. Его жизнь отразила главные потрясения первой половины XX века, а сибирский период стал важным этапом в сохранении музейных собраний и памятников истории Енисейской губернии.
Авторы: Александр Вдовин, кандидат исторических наук, научный сотрудник КККМ; Елена Майзик, заведующая отделом истории КККМ.
Фото: фонды Красноярского краевого краеведческого музея.
Похожие публикации
Карпатская эпопея или последнее ранение Виктора Астафьева
120 лет со дня рождения этнографа Бориса Долгих
